На двоих

Зеницу бежал вниз по каменной дорожке, еле сдерживая слезы. Ему жаль, очень жаль, что так вышло. Но он всю жизнь жалел себя, ныл, не мог ничего сделать из-за собственной слабости, а в итоге взялся за невозможное, позабыв о жалости к себе. Почему? Чувства появляются сами, всегда внезапно, и они могут приносить как счастье, так и страдания. В случае с Зенитсу — это раздирающие, колкие, болезненные муки, которые медленно, но уверенно разбирали по кусочкам его искреннюю душу. И, возможно, больше ничего не осталось от нее, ведь он, как дурак, отдавал и не задумывался, что это не нужно ему. Зенитсу старался быть с Кайгаку, старался сдержать обещание, старался унять его ненависть и заполнить пустоту в дырявой коробке, но ничего не вышло. А Кайгаку только сильно запутался, даже не осознавая, что творил. В итоге, эти бесполезные попытки не сломать друг друга провалились с треском. Агацума сдался. Если человека заботило только необъятное эго и собственный комфорт, и он не замечал чужих стараний, которые совершались через моральную боль — о чем речь? Он растоптал в пыль все, что Зенитсу ему отдал, взамен наполняя своей ненавистью золотой сосуд. Он резко опустился на колени, сжимая желтую ткань в области сердца и содрогаясь от рыданий. Как же все-таки больно, обидно и неприятно. Зачем он отдавал безвозмездно, зачем позволил детскому чувству восхищения перерасти в нечто большее, зачем поверил? Теплая рука легла на плечо, и Зенитсу поднял голову. Он изумленно распахнул глаза, слезы так и стекали по горячим щекам, не желая останавливаться, капали на заснеженную дорожку, растворяясь в холоде. — Ты в порядке? — Танджиро взволнованно осматривал Агацуму неимоверно печальными глазами. Он и правда очень переживал за друга, словно сам прочувствовал всю боль, пропустил ее через себя. — Что случилось? — В-всё, — всхлипнул Агацума. Он поджал губы и зажмурился, пытаясь сдерживаться, но ничего не вышло — слезы не прекращались. Стыдно от мысли, что он может выплакаться Танджиро, как в жилетку, ведь всегда так делал. — Всё случилось. — Хочешь рассказать? — Камадо положил ладонь на светлую макушку, поглаживая мягкие волосы. Он успокаивающе улыбнулся, из-за чего сердце забилось быстрее. Зенитсу громко захныкал, хватая друга за плечи, прижимаясь к нему всем телом. Холодный влажный нос уткнулся в шею, отчего Танджиро вздрогнул, а затем облегченно вздохнул, поглаживая Зенитсу по спине.  — Может потом, — сиплым голосом ответил Зенитсу, выдыхая в чужую шею. Он чувствовал, как Танджиро вздрагивает, потому сильнее притулился к нему, как к любимой мягкой игрушке. — Сейчас нет. Не хочу. Камадо понимающе кивнул. Они сидели коленками на холодных камушках, млели в согревающих объятиях друг друга. Танджиро вдыхал сладкий запах, смешанный с горечью и солью, перебирал пшеничные локоны пальцами, пока Зенитсу не отстранился. Его глаза все еще блестели от слез, но он больше не плакал. Танджиро взял его за руку и потянул вверх, чтобы они оба поднялись. — Пойдем к Незуко и Иноске? — он сжал ладонь Зенитсу, переплетая их пальцы. Тот молча качнул головой в жесте согласия, и они спустились к внутреннему дворику храма. Яркие фонари слепили глаза, отражалась красно-розовыми огоньками на коже, играли красками на снегу и ветках деревьев. Возле торговых лавочек все еще было столпотворение: многие люди не собирались никуда уходить из храма до самого утра, они хотели встретить первый рассвет, увидеть первые солнечные лучи, а некоторые еще не успели помолиться на удачу. Танджиро предложил друзьям тоже выстоять очередь для молитвы, все-таки вчетвером время ожидания своей очереди в колонне пройдет быстрее. В толпе душно и шумно, Зенитсу отчего-то суетился, но успокаивающая рука Танджиро все еще держала его, поэтому было легко и безмятежно. Громкий Иноске то и дело бегал туда-сюда, каждый раз возвращаясь с новой закуской в зубах. Когда пришла их очередь, то каждый кинул монетку, хлопнул в ладоши и в тишине попросил то, чего желал для себя и близких в Новом году. Они встречали рассвет все вместе на ступеньках возле старого здания храма. Амазаке расслабил и согрел, потому всё закончилось душевными разговорами о долгой дружбе, очередными пожеланиями, напутствиями на грядущий год. Зенитсу радостно смеялся, ведь у него есть такие замечательные друзья. И ему больше не одиноко. По дороге домой начался снег. Иноске носился, как дурак, ловил снежинки, пока Танджиро не обязал его проводить сестру домой. Тот схватил тонкую ручку Незуко, надел ей перчатки и утащил в сторону дома Камадо. Они разминулись на перекрестке. Зенитсу непонимающе хлопал ресницами, пока Танджиро не сказал: — Пройдемся? Зенитсу нравилось идти по заснеженной дороге, неспеша перебирая дзори, держа за руку дорогого человека, прям как в каком-нибудь из романтических фильмов, что он втайне смотрел. Он думал, что у него никогда такого не будет, но вот — рядом Танджиро, и Зенитсу чувствовал себя так спокойно, как никогда больше за долгое время. Он шел намеренно медленно, чтобы этот приятный момент длился дольше, а лучше вообще никогда не закончился. Солнце, солнце, родное солнце. Он слышал размеренное дыхание, хруст снега и пение утренних птиц. Сердце билось так часто, но это создавало ощущение правильности, ведь он был с тем, с кем хотел. Агацума затрепетал от внезапного порыва тепла вдоль позвоночника. — Ты замерз? — остановился Танджиро и развернул Зенитсу к себе. Алые глаза внимательно всматривались в красные от холода щеки и нос. Он стянул с себя широкий клетчатый шарф и аккуратно обернул вокруг открытой шеи друга. Нет, Зенитсу не замерз, это Танджиро заставлял его дрожать. Каждый раз он был готов плакать от его заботы и доброты, но куда еще больше плакать — нужно улыбаться такому. Он вытянул из пучины гнусных мыслей, из пессимистических решений, из черной нелюбви. Он стянул оковы предательства, разрушил болезненные привязанности, дал шанс выбрать другой путь, заставил думать о хорошем, верить в свои силы. Твердил «ты не слабак, Агацума Зенитсу» из раза в раз, что, возможно, работало. Столько неправильных выборов в пользу боли, столько крови за человека, которому плевать, который ненавидел. Если только после драки они общались хоть как-то, потому что злой Агацума был услышан, а искренний — проигнорирован, словно его и не существовало. Ключ в руках, а сердце можно подлатать. Нужно идти дальше, ведь та дорога оборвана, прервана, окончена. Безнадежна. Нужно отпустить, но помнить. Танджиро стал для Зенитсу слишком дорог, он не хотел его терять. Никогда. И если такой добрый человек смог вытерпеть его, смог дружить с ним, то… Он сжал ладонь в кулак, отчаянно вдыхая запах отданного шарфа — запах Танджиро, — думал, что необходимо сделать. Без солнца нет жизни. Снежинки таяли на теплой коже, растворялись в волосах, оставляли мокрые пятна на хаори. Улица заполнилась багровыми оттенками солнца, лучи блестели на белом полотне, яркими искорками отдавались в глазах. Холодные руки сжимались, горячие сердца бились в унисон. — Ты мне тоже нравишься. Зенитсу ощутил, как на душе стало свободно, а затем он почувствовал, как ноги оторвались от земли. Танджиро улыбался ему, поднимая к небу, на котором тусклым светом пробивались звезды из-за облаков. Он придерживал Зенитсу за подколенную ямку, отчего тому пришлось крепко обхватить шею Танджиро, чтобы не упасть. Они мягко столкнулись лбами, горячо выдыхая на друг друга морозный пар, растягивая губы в счастливых улыбках. — Нравишься. Пальцы дотронулись до оголенной шеи, нежно прошлись по скулам, а затем ладони легли на пылающие щеки, поглаживая их. Танджиро смотрел на него внимательно, от радости у него искрились глаза. Они одновременно потянулись друг к другу, соприкоснувшись пересохшими губами в нежном поцелуе. Зенитсу наслаждался этим моментом в обычном касании, хотел ощутить миг близости, а затем медленно отстранился, наклонил голову и прошептал ему в ухо: — Очень нравишься. У Танджиро задрожали коленки от томного голоса Зенитсу, он хотел аккуратно поставить его на землю, но вместо этого повалил их обоих в сугроб, так удачно разместившийся возле ворот чужого дома. Они ойкнули и рассмеялись. Зенитсу притянул за шею нависающего над ним Камадо, вновь впиваясь в его губы поцелуем, уже более желанным и страстным. В груди потеплело от приятного чувства — взволнованное сердце разгоняло кровь по сосудам, отстукивало созвучно с другим. Стало невероятно жарко, и Зенитсу нехотя отстранился, со свистом втянув в себя воздух, с нетерпением поцеловал снова, нежно и трепетно проникая языком в приоткрытый рот, а затем снова оторвался, всматриваясь в алые радужки напротив. Лицо Танджиро зарделось от холода и жара, от смущения и желания, а зрачки его видели только родной силуэт в жёлтых оттенках. Лежать в снегу и целоваться было контрастно, отчего Зенитсу задрожал всем телом, потянув за воротник Камадо, прижимаясь еще ближе, насколько это возможно. Он хотел обнимать его, целовать его, любить только его. — Камадо Танджиро, ты мне безумно нравишься. И притянул его для нового поцелуя в щеку, затем в другую, в холодный нос, в шрам на лбу, и вновь прильнул к губам, в нежности прижимаясь, отдавая последнее дыхание. Он отчетливо слышал звук чужого сердца, которое ударялось в грудную клетку, хотело выпрыгнуть наружу. Руки Танджиро скользнули вдоль хаори, пробираясь под одеяния, в ледяном касании прилипали к горячей коже на животе, но он грел Зенитсу поцелуями вдоль шеи, возвращался к раскрасневшимся от ласк губам. Они отстранились друг от друга, чтобы вобрать воздуха в лёгкие, и заново сливались в поцелуях, пока не замерзли колени и локти, пока не начали проходить люди рядом. Зенитсу смеялся, поднимаясь со снега, отряхивая хакама, а Танджиро смотрел на него, не отводя плывущего от любви взгляда, пока Агацума опять не повалил его, засовывая снежок за воротник свитера, крепко обнимая за шею, целуя в висок, в ухо. Снег стекал каплями с горячей кожи, пока они валялись еще некоторое время, перекидывая друг друга на спину, холодными пальцами залезая под одежду. Пальцы на ногах продрогли до боли, руки потеряли чувствительность, нос жгло от холода, но плевать. Танджиро проводил Зенитсу до самого порога, подрагивая от приятных мурашек на коже. Он вытрушивал макушку Зенитсу от снега, выбирая белые крупинки из прядей, а те таяли между пальцев. Возле дома он снова притянул Зенитсу к себе, прижимая того к двери, целуя в распухшие губы с новым порывом ласки. Он так долго этого ждал и, как обещал, дождался. — Пойдем в один университет после окончания школы? Зенитсу кивнул, получая поцелуй в нос. Танджиро гладил его щеки большими пальцами, не прекращая всматриваться в янтарные глаза. — И будем снимать жилье вместе? Он опять кивнул, сам потянувшись за поцелуем. Он не мог насладиться приятными касаниями, хотелось больше и больше, и красные теплые нити легко оплетали его, и душа пела о сбывшемся желании. Сколько времени до него доходило, что нужный человек все время был с ним рядом? Невероятно долго, так долго, что в груди щемило от осознания, ведь он заставил ждать, а сам хотел, так сильно желал быть нужным. И теперь он хотел сделать Танджиро незаменимым для себя. В голове играла та самая мелодия, когда они познакомились, в носу стоял запах персикового сока, подушечки пальцев ощущали клавиши, ухо краснело от горячего дыхания. Он варился в своих мыслях несколько лет, пока не распахнул глаза: перед ним Камадо Танджиро тепло дотрагивался до его руки, млел в поцелуях, заботливо поправлял шарф на шее. В Зенитсу расцветало желание жить. — Ты будешь со мной? — Да, — Зенитсу снова заплакал, но только потому, что был счастлив. Без Танджиро нет Зенитсу.