На двоих

Возле моря прохладно. Чистый воздух пробивался в ноздри свежим запахом соли, наполнял легкие, прилипал к остывшей коже, щипал за красный от мороза нос, трепал волосы из стороны в сторону, словно играя с ними. Всю неделю шел снег, который быстро таял на кончиках пальцев, не успевая создать из себя даже подобие аккуратной шестигранной снежинки. Иногда прорезались солнечные лучи, сияющие тусклым светом на бледной коже, но быстро исчезали в облаках, оставляя после себя лишь приятный миг, наполненный ощущением тепла и радости. Зенитсу прыгал по камням вдоль воды, стараясь не упасть. Он расставил руки в стороны, чтобы лучше держать равновесие, а его длинный вязанный шарф почти развязался на шее и стремился улететь вдаль, огибая бескрайние соленые волны, проносясь над рыболовецкими суднами, возносясь в бескрайнее темное небо. В дырявых кедах мерзли ноги, однако Зенитсу и не думал тепло одеваться — невероятно жаркая легкость окутала его тело. Он хотел улететь вслед за срывающимся шарфом, вознестись над водой вместе с птицами, кричать песни во весь голос, почувствовать себя свободным, но вместо этого лишь прыгал как можно выше, придерживая прозябшими пальцами сумку с продуктами. Солнце уже садилось, рассекая горизонт последними светлыми отблесками, алым пятном растворяясь в пучине черных облаков и бесконечного моря. Зенитсу слышал симфонию плеска воды, птичьего рокота, шелеста песка и стука собственных ступней. Вдоль дороги начинали зажигаться фонари, рассеивая бледные искусственные лучи по асфальту. Он сфотографировал закат и отправил Танджиро с припиской «напомнило о тебе». Дорожка из камней окончилась, и Зенитсу спрыгнул на мокрый песок, еще больше пачкая кеды грязными брызгами. Телефон оповестил о прошедшем сообщении: «Тоже напомнило о тебе!» и фотография воробушка, сидящего на тонкой веточке дерева, а рядом палец Танджиро в зеленой перчатке, указывающий на саму птицу. Зенитсу безобидно надул щеки, а затем широко улыбнулся в экран телефона. Приятное чувство умиротворения разнеслось вдоль позвоночника, и он затрепетал. Захотелось взлететь еще выше, еще легче, чтобы допрыгнуть до Танджиро и заключить его в объятия. Он последний раз вдохнул полной грудью и побежал к дороге, утопая в соленом воздухе и последних догорающих лучах. Дома тепло. Зенитсу снял грязные кеды, ставя их у порога, расстегнул куртку. Звук струн спускался по ступенькам — истошный, громкий, пробирающийся в самое сознание, разрывая напополам склеенные частички души. Яркий свет сердца затмился черной болью мелодии, словно грозовые тучи в солнечную погоду. Мелодия скрипки медленная, плавная и совершенно резкая одномоментно, будто исполнитель сам не знал, что ему хотелось играть больше, будто его что-то разрывало изнутри. Зенитсу убрал продукты в холодильник и удалился в свою комнату. Надрывистый звук инструмента перекрыли тихие сообщения телефона, и Агацума почувствовал себя вновь хорошо. В канун праздника они всегда убирали в доме втроем. Дедушка раздавал им поручения, которые мальчики должны были выполнить до заката. Кайгаку постоянно гонялся за Зенитсу и бил веником по светлой макушке, громко ругаясь, а тот трусил собранную на тряпку пыль в хмурое лицо старшего. Куваджима кричал и колотил их тростью за шалости, которые растягивались до наступления темноты, а уборка продолжалась аж до полуночи. Будучи детьми, они никогда не могли без драк и выходок, которые обязательно заканчивались всеобщим перемирием, болью в спине от трости и сугороку, в которой выигравал дедушка. Теперь все иначе. Зенитсу протирал пыль с полок, передвигая картины, фотографии, вазы с одного место на другое, а Кайгаку ходил с пылесосом по комнатам. Они не бесились, не дрались, не кричали друг на друга, а находились в полном молчании. Ненавистная тишина давила на голову, а находиться вдвоем было одиноко. Зенитсу несильно похлопал себя ладонями по щекам, пытаясь выбить из головы негативные мысли. Не помогло. В окне виднелись белые точки — снег! Зенитсу приложил лоб к холодному стеклу и блестящими от нахлынувших воспоминаний глазами всматривался в снежинки, медленно опускающиеся на землю. Он почувствовал над ухом жаркое дыхание и обернулся. — Думал, что нормального снега можно не ждать в этом году, — сиплым голосом сказал подошедший к окну Кайгаку. Он стоял совсем близко и смотрел в янтарные глаза полные слез, раздраженно вздыхая. — Опять ревешь? Что на этот раз? — Скучаю… — промямлил Зенитсу, пальцами вытирая соленые дорожки на щеках. — Скучаю по дедушке. Вспоминаю, как мы раньше всё вместе делали. И в храм ходили. Кайгаку нахмурился, отводя пустой взгляд к окну. Легкий ветер кружил белые хлопья туда-сюда, словно в быстром танце. На задворках еще оставшейся светлой памяти всплыли те самые воспоминания, о которых сказал Зенитсу — семейные, уютные, единственные. — Можем вдвоем сходить, — сдался Кайгаку, намеренно шумно выдыхая. Он отвел взгляд, а когда повернулся, чтобы посмотреть на резко замолчавшего Агацуму, то не смог сдержать удивление. Тот смотрел на него, как на новогодний подарок, как на обожаемую в детстве игрушку, как на сладости, как раньше… Восхищенно. Кайгаку скривил лицо в показушном отвращении. — Если хочешь. — Хочу! — Зенитсу подвинулся ближе, протягивая руки, но вовремя остановился, завидев гневное лицо Кайгаку, который и так еле сдерживался. — Да, можем и сходить. Кайгаку только хмыкнул на это и ушел продолжать уборку. Когда с вычисткой дома было покончено, они сели за стол кушать осэти. И вновь повисла угнетающая тишина, создавала ощущение полного одиночества, даже если рядом сидели два человека. Зенитсу поглядывал на Кайгаку аккуратно, словно боясь спугнуть его. После того случая оба сделали вид, что ничего не было. Кайгаку не спрашивал, а Зенитсу не поднимал тему. Одно он знал точно — стало легче, как будто открылось второе дыхание, грудная клетка расширилась, легкие расправились, голова очистилась от гнетущих мыслей. Кайгаку наблюдал исподлобья за Зенитсу, как тот ловил палочками омбу, как уплетал моти, как оживленно отвечал на сообщения своим друзьям. Он вспоминал губы на своих, полное искреннего изумления и боли лицо, сменяющееся равнодушием. И именно этот стеклянный взгляд заставил что-то пошевелиться под ребрами, что-то черное, маленькое и покинутое — как после их последней драки. Кайгаку подпер рукой голову и прикрыл глаза, слушая звук приходящих уведомлений на телефон Агацумы. Противно. От мыслей о чужих губах хотелось блевать, вырвать язык, треснуть палкой деда себе по голове с такой силой, чтобы не вспоминать, но он не мог. И это чувство беспомощности в игре с собственным разумом выводило из шаткого равновесия. Он был готов выместить злость на виновнике этих помыслов, который беззаботно сделал вид, что ничего не было. Кайгаку не мог просто выкинуть это, потому что не получалось, как сильно не старался — янтарь и тепло, такие манящие и смелые; ни намека на раздражающие слезы, изумление с нотками невидимого испуга от содеянного, а потом наступающая уверенность и этот пристальный взгляд, выискивающий в Кайгаку самые отвратительные секреты, которых у него было слишком много, о которых он сам не догадывался. Раздражала попытка раскопать истину в Кайгаку. И эта смелость! Никогда мелкий сопляк не был таким смелым и спокойным, будто готовился к этому долго, не боясь гнева, побоев, разлуки. А Кайгаку хотел схватить Зенитсу за волосы, вырвать их, разбить ему нос, протащить лицом по земле, размазывая кровь, пачкая в грязи, потому что Агацума недостоин другого. Но он, черт возьми, не мог! Потому что сердце билось больше ста ударов в минуту, потому что в глазах плыло, потому что он почувствовал. — Ох, Танджиро тоже идет в храм! — радостно хлопнул в ладоши Зенитсу, словно позабыв о присутствии еще одного человека на кухне. — И Незуко-чан! — Кто это? — Кайгаку сжал губы и удивленно выгнул бровь. Зенитсу вздрогнул, будто заметил перед собой приведение — до пугающего бледнокожее, с яростными потемневшими глазами. — М-мои друзья, — тихо протянул Зенитсу. — Я не буду тебе надоедать, пойду с ними. — Как хочешь, — рявкнул Кайгаку. Его голос отдался резким недовольным эхом в ушах, отчего Зенитсу съежился от неприятного тона и повышенной громкости. Он хотел было сказать что-то, но лишь повел плечами и вновь уткнулся в телефон. И вновь это равнодушие. Кайгаку это разозлило еще сильнее. Он стремительно вскочил из-за стола, выхватывая чужой телефон. — Что ты делаешь?! — раздраженно крикнул Зенитсу, вставая со стула. Он тянул руки к телефону, который Кайгаку поднял вверх — он выше Агацумы на голову, поэтому тот мог лишь прыгать в попытке вернуть устройство. — Мы пойдем вдвоем, — он не мог найти оправдание этим словам, звучащим до одури глупо и неправильно, будто бы ему не все равно. Поэтому Кайгаку не придумал ничего лучше, чем дать еще более глупый ответ. — Меня это бесит, но… Так хотел бы учитель. Слова давались ему с огромным усилием. Он запнулся в попытке придумать что-нибудь оправдывающее его дурость и эгоизм. И даже после смерти Куваджимы он все еще не мог называть его дедушкой, как это делал Агацума, словно это было под запретом. Зенитсу опустил взгляд при упоминании дедушки — его это задело. Он кивнул. Кайгаку не мог смотреть ему в лицо от стыда после собственных слов. Его моментально одолел гнев на самого себя, отчего он сжал кулаки и не смог сдержать яд: — Это будет первый и единственный раз, запомни. Я больше не собираюсь с тобой нянчиться. Дед сдох, поэтому мне некому читать нотации о том, что младшенького нужно… Он зашипел, когда почувствовал шлепок от удара ладонью на щеке. Зенитсу стоял рядом и смотрел на Кайгаку таким яростным взглядом, что был готов его отправить в ад прямо на месте. Кайгаку удивленно поднял голову и исказил лицо в недовольстве. Он знал, что заслужил это, но сопляк Агацума стал слишком смелым, что раздражало втрое больше, чем его непрекращающееся нытье. Зенитсу закричал, когда Кайгаку схватил его за волосы и прижал к стене, задевая угол стола, отчего тот неодобрительно заскрипел. В уголках глаз от болезненных ощущений появились соленые капельки. Он вцепился в горло Кайгаку, сжимая его. Тот захрипел, отпуская светлые пряди и хватаясь за теплые руки своими ледяными в попытке ослабить хватку. Они всматривались друг другу в лица, искаженные от злости, а затем Зенитсу оттолкнул Кайгаку коленом, выставляя руки перед грудью в жесте «не приближайся». Повисло молчание, только стук сердец и спертого дыхания разносился по комнате. Зенитсу закрыл лицо руками и сполз по стене на корточки. — Кайгаку, — сипло произнес Зенитсу, вздыхая. Он пытался сдержать свой порыв, ведь если он заплачет, то снова станет себе противен. Хотелось сохранить здравый рассудок, не поддаваясь эмоциям, повзрослеть наконец-то. — Каждый канун Нового года мы ссоримся. Дедушка любил тебя, хотя ты отброс, который не может почтить его память добрым словом, а только говоришь о нем гадости. Кайгаку сжал ткань кофты в области груди — неприятно, отвратительно, ненавистно. Опять это чувство, которое пытается вылезти наружу. Но яростный янтарный взгляд сквозь пальцы останавливает его. Губы искажаются в нервозной ухмылке. — Все вечера в канун Нового года мы ссоримся, — повторил Кайгаку. Он достал из кармана дрожащими руками пачку сигарет, поджег и затянулся. Дым мгновенно ударил в голову — легче. — И миримся. Благодаря деду. И тебе, никчемный ты кусок дерьма. Зенитсу убрал руки от лица и посмотрел блестящими глазами внимательно, будто пропуская мимо ушей оскорбления, игнорируя отвратительный запах никотина. Он поднялся с пола и молча ушел к себе в комнату, оставляя Кайгаку наедине с самим собой. Под одеялом тепло. Он сбросил тапочки и закутался в теплую ткань в попытке согреться от тоски. Слезы не останавливались, скатываясь по щекам неприятными солеными дорожками, которые щипали кожу и закатывались под воротник свитера. Чертов Кайгаку! Не могут они иначе, не могут нормально, не могут никак. Только ненавистно смотреть друг на друга, готовые разгрызть глотки одномоментно, а Зенитсу все еще наделся, но на что? Он до сих пор восхищался его игрой на скрипке, хотя Кайгаку давно забросил это дело и только время от времени вспоминал как держать смычок в руке, делал ошибки и вновь забрасывал на месяц-два; до сих пор удивлялся смелости и напористости. Но также он не мог больше закрывать глаза на то, что быть с Кайгаку вместе — невозможно. Он агрессия, он ненависть, он неудовлетворение. Негативные эмоции просачивались сквозь бесчисленные трещины его иссохшей души. Поцелуй значил все. Зенитсу хотел попробовать, он желал этого всей своей сутью, желал Кайгаку. Быть с ним казалось правильным, ведь они есть друг у друга — единственные. Он целовал Кайгаку, чтобы ощутить остатки измазанной в ненависти любви и прозрачной близости, а когда его пылающее сердце коснулось черствого камня напротив — ничего. Сухие, покусанные, бледные губы вызвали… Ничего. И это разрушило старые и выстроило новые надежды Зенитсу. Он пытался стянуть с конечностей оборванные лживые нити, бережно сложить их в коробочку, как напоминание о том, что он любил когда-то. Думать про уходящий год не хотелось более — он был отвратительным, принес лишь боль. И разрушил все, что у него было, отнял дорогого человека. Но. Он обрел кое-что иное. Или это Агацума наконец-то осознал, что он мог бы попытаться вложить всю свою оставшуюся искренность в руки другому человеку, который восполнит и приумножит её. Новые, чистые алые нити прилипли к кончикам пальцев, ненавязчиво спрашивая разрешения. И Зенитсу дал его. Звон колоколов громким рокотом разносился по городу. Зенитсу слышал каждый удар и считал их, отпуска свои пессимистические мысли одну за другой в открытое окно. Пусть все, что он оставил в прошлом году унесет ветром. «Танджиро, подождите меня! Я бегу», — напечатал Зенитсу дрожащими пальцами. Через минуту телефон издал звук пришедшего ответа. Зенитсу широко улыбнулся и вытер слезы. В храме было многолюдно. Он не видел никого знакомого — слишком большое столпотворение, все желали помолиться на удачу в Новом году, принести подношение. Он почувствовал, как знакомая огрубевшая рука дотронулась до его пальцев, притягивая к себе. Зенитсу резко обернулся и засветился от счастья. Танджиро нашел его светлый силуэт в толпе. — Оу… — смущенно выдохнул Камадо, откровенно рассматривая Зенитсу. Он был одет в хакама и желтое хаори с белыми треугольниками. — Тебе идет. — Спасибо. Дедушка подарил мне это хаори. Решил, что сегодня будет в самый раз его надеть, — улыбнулся Зенитсу. Танджиро понимающе кивнул, не выпуская из руки теплую ладонь друга. Он гладил большим пальцем тыльную сторону ладони. — Иноске утащил Незуко к торговым лавочкам. Он всю дорогу воодушевленно кричал про икаяки, а Незуко хотела карамельные яблоки, — Танджиро рассмеялся. — Пойдем к ним? Во внутреннем дворе храма кучно стояли ларьки с едой, сувенирные лавочки. Люди приходили не просто помолиться на удачу, но и крутились вокруг палаток: многие стояли в очереди, чтобы вытянуть предсказание на следующий год, кто-то писал пожелания на эма, кто-то покупал якисобу с окономияки, кто-то выбирал себе красочный талисман. Зенитсу увидел возле лавочки Иноске и Незуко в розовом кимоно. Она была так красива с собранными волосами яркими ленточками, ее лицо освещали разноцветные огоньки фонарей. Кто-то толкнул его, извиняясь, отчего Зенитсу растерялся и упустил из виду друзей. Танджиро рядом тоже не оказалось — он потерялся среди людей. И вновь это паршивое чувство одиночества. Он заметил знакомую темную макушку, которая стремительно двигалась вдоль толпы, умело обходя каждого человека. Зенитсу внимательно всматривался в очертания знакомой растрепанной шевелюры и старой куртки. Он подумал о словах, сказанных за осэти обоими, о неприятном окончании года, о обещании дедушке. Сердце предательски защемило, разнося тошнотворные чувства по грудной клетке, которые откликнулись очередной болью. Агацума сжал кулаки и быстрым шагом направился вслед за Кайгаку. Он вышел из толпы, ступая в гору по тропинке, вымощенной плоскими камушками. Над головой нависали бесчисленные тории, а впереди виднелись старые здания маленьких святилищ, в которые прихожане редко заглядывали. Под дзори хрустел снег — хорошо, что все-таки закончилась пора слякоти и дождей; белоснежные хлопья решили именно в этот праздничный день спуститься с неба. Чем дальше Зенитсу поднимался вверх, тем чаще билось его сердце, а людей становилось меньше, пока они совсем не исчезли. Кайгаку будто не слышал, что за ним кто-то шел. Он уверенным шагом поднялся на самый верх, откуда открывался вид на дворик храма. На лавочке сидел Кайгаку с амазаке в руках. Он вдыхал сладковатый аромат напитка и в попытке согреться прижимал пальцы к теплому сосуду. Зенитсу не хотел подходить, не хотел вновь ругаться с ним, но они обязаны были помириться, как и всегда. — Как ты? — Зенитсу сел рядом, поднимая голову к небу. Яркие звезды блеклым светом отражались в глазах, тучи растворились и снег больше не срывался, холодными снежинками не растворялся на одежде, не оставлял мокрые пятна. Кайгаку не отреагировал ни на вопрос, ни на присутствие Агацумы. Он продолжил всматриваться в маленькие фигурки людей, снующих от одной палатки к другой, в яркие фонари разного цвета. Пальцы совсем продрогли — напиток не согревал ни кожу, ни сердце. Он отпил немного, протягивая Зенитсу. — Спасибо, — теплые пальцы соприкоснулись с холодными, отчего оба вздрогнули. Зенитсу взял амазаке и тоже хлебнул, облизывая приторный вкус с губ. Приятный запах и вкус напитка не позволил обоим отвлечься от горьких мыслей в голове. Они не смотрели друг на друга, а в воздухе витало мрачное беззвучие. Зенитсу думал о том, что где-то там, внизу, веселились его друзья, может даже искали его. На ладони до сих пор ощущались шершавые пальцы, и он затрепетал. Тихий хриплый голос вырвал его из раздумий: — Вот. — Кайгаку протянул Зенитсу магатама, похожий на тот, что висел у него на шее. — О, — только и выдал Зенитсу, не зная, что сказать. Кайгаку взял его за руку удивительно аккуратно и даже нежно, будто боясь спугнуть, завязал веревочку на запястье. Они наконец-то посмотрели друг другу в глаза. У Кайгаку на щеке пластырь — скрыл появившийся сине-фиолетовый след от пощечины, наверное. В груди жалобно кольнуло, отчего Зенитсу сжался, ощущая себя маленьким и беззащитным. — Если хочешь, можешь не торчать тут со мной, — буркнул Кайгаку, все еще не выпуская чужую руку из своей. Агацума в традиционном наряде смотрелся великолепно, ему особенно шло хаори, подаренное Куваджимой. Кайгаку кутался в старый потрепанный пуховик, дрожа от холода и гребаных чувств, пронизывающих его сердце, словно цветы проросли сквозь треснувшие ребра. Стоило собраться с мыслями. Агацума Зенитсу твердо решил, что ему нужно последний раз попытаться поговорить с Кайгаку, а если не выйдет — ничего. Он забудет это, оставит в прошлом, продолжит жить дальше, не оборачиваясь. Так он решил. Зеленые глаза напротив казались печальными, как никогда прежде, даже нахмуренные брови не выдавали прежней агрессии. Зенитсу ощущал запутанность, неопределенность. Он не отнимал свою руку, позволяя пальцам соприкасаться и сидеть на лавочке вот так — вместе, вдвоем смотреть на веселье издалека, пока у самых в душе творился хаос. Зенитсу тяжело вздохнул и повернул голову, собирая остатки сил для нужных слов. Его глаза широко распахнулись, когда он ощутил прикосновение сухих губ у края рта. Холодные пальцы скользнули к щеке, проводя по нежной коже вниз, плавно двигаясь вдоль изгибов шеи, к затылку, притягивая к себе ближе, перебирая светлые кончики волос. Их губы слились в легком касании, почти неощутимо, пока Кайгаку не прижался сильнее, отчего Зенитсу почувствовал себя так неуверенно и почти испуганно растерянно, а сердце забилось подстреленной птицей. Он выставил руку перед собой, ударяясь о грудь Кайгаку, сжимая его куртку в безнадежной мольбе. — Н-не надо, — заскулил Зенитсу в чужие губы. Его рука оказалась в сильной хватке, их пальцы переплелись до боли в кисти. Кайгаку приоткрыл рот, углубляя поцелуй, чуть склонив голову в сторону. Его острые зубы царапали губы, оставляя полоски разорванной ткани, которые он зализывал горячим языком. — Кайгаку, пожалуйста… Кайгаку раздраженно зашипел, хватая пшеничные пряди в кулак, оттягивая их. От былой нежности ничего не осталось, лишь боль и отчаяние, как последняя попытка сделать хоть что-нибудь. Он кусал теплые губы, отчего на языке появился металлический привкус. Из запутавшегося в собственных чувствах парня он стал похож на демона, пытающегося морально подавить, а затем перегрызть глотку, оставляя как можно больше крови и разрушений после себя. Зенитсу чувствовал постукивание крови в висках и громкое чужое сердцебиение. Кайгаку рвано выдохнул, когда ощутил соль на губах. Он изумленно вскинул брови и отстранился, как ошпаренный, словно только сейчас осознал то, что натворил. Он сорвался. Хотелось то ли навредить Агацуме, то ли наконец-то исполнить его детское желание быть вместе. Как это — вместе? Он не понимал. Омерзительное чувство отчаяния, полной безысходности, горечи во рту от нелюбви — все это медленно и мучительно убивало. Он ненавидел Зенитсу за то, что тот существовал, за его прекрасную улыбку, идеальный слух, умелые пальцы, искренность души. Зенитсу пытался все это время быть с ним, но Кайгаку упорно не замечал, выстраивал стену из ядовитых шипов и злобы, сквозь которую не пробраться. И только когда Зенитсу вложил всего себя в этот поцелуй в тот день, в нем что-то щёлкнуло, как открывающийся замок. Кайгаку хотел думать, что ненавидел Агацуму каждой клеточкой своего тела, но… По раскрасневшимся щекам текли слезы, а стеклянный взгляд смотрел куда-то сквозь Кайгаку. Зенитсу всхлипнул, поджав покусанные губы. Его рука все еще находилась в крепком хвате, амулет на запястье ощущался острыми уколами в кожу — хотелось его разорвать и выкинуть с горы. — Зачем ты поцеловал меня тогда? — лицо Кайгаку исказилось в гримасе боли. Он смотрел отчаянно, пытался найти хоть один ответ на эмоции, которые его одолели, ответ на внезапно вспыхнувшие мерзкие чувства. Они мешали ему, прошибали голову, рвали на кусочки душу. И от вида Агацумы в слезах стало еще хуже — отвращение в изумрудах и тяжелое сердце в груди. Агацума Зенитсу осознал, что спустя столько лет ключ от израненного сердца находился с ним. Он чувствовал свободу и гнетущую растерянность от мысли, что не признался. Он закрыл лицо руками, вытирая слезы, которые не желали останавливаться. — Я должен был сам понять кое-что. Думал, что если не попробую, то никогда не узнаю, — еле слышно сказал Зенитсу, убирая ладони от лица. Он заметил в глазах Кайгаку немой вопрос. — Я… Я любил тебя. Быть может это было восхищение? Я не знаю. При виде тебя со скрипкой, сосредоточенным лицом, упорно работающего над усовершенствованием навыка, мне хотелось быть похожим, быть таким же идеальным и упорным в достижении своих целей. Ты меня поддерживал, недолго, но этого хватило, чтобы поверить в свои силы, пусть даже мимолетно. И защищал. И мы были вместе — ты не бросал меня, а я хотел оставаться с тобой. — В горле застрял ком и дышать стало тяжелее. В груди все сжалось, но Зенитсу вымученно улыбнулся, окончательно разбивая этим душу в щепки. — Но ты действительно отвратительный человек. И сколько бы я не пытался себя в этом переубедить, все равно замечал больше негатива в твоей гнилой натуре, а счастье исчезало. Пытаться тебя исправить — бесполезно, даже если я давал тебе шанс из раза в раз. Ничего не выходило. Твоя брешь в коробке слишком огромная, я не смогу ее залатать. Никогда. Это стоит мне огромных усилий, которые ты растаптываешь до песчинок. Нам и правда стоило прекратить общение после смерти дедушки, чтобы не мучить друг друга. Как жаль, что я не сразу это понял. Зенитсу не хотел смотреть больше в зеленые безжизненные глаза. Он осознавал, что поцелуй Кайгаку был полон безнадежности, случайностью, последней попыткой удержать вместе нечто хрупкое и сломанное, словно он осознавал, что все катится в бездну и больше не вернется. Это был шанс узнать о собственных чувствах, которые взорвал Зенитсу, растормошил гниль в душе. — Ты запутался, Кайгаку, — Агацума поднялся с лавочки и ушел, не оборачиваясь назад. Не было больше желания пытаться. Он знал, что это больше не его заботы. Магатама упал с его руки, проваливаясь в снег, теряясь в белой материи, как чувства, которые он похоронил в тот день. Обуглившаяся нить, связывающая их, рассыпалась пеплом по ветру. Кайгаку смотрел вслед удаляющемуся желтому хаори, оставшись в полном одиночестве.