Наивный кабан

       Танджиро, как и обещал, не медлив ни минутой, только вырвавшись с осмотра, побежал по коридору. Ни слова не сказав, не смотря в глаза, взял на руки. Пол тихонько скрипел под ногами, за спиной хлопали двери и доносились высокие звонкие голоса. Мимо пробежали девочки с бельем. Длинные коридоры сменяли друг друга, поворот за поворотом. Послышался знакомый приевшийся крик Канзаки и тут же, перед носом, мелькнула светлая голова, еле как увернувшаяся от крепкой пощечины. Зеницу взвизгнул, отдавил пальцы Камадо и дернулся к дверям в сад. Камадо строго окрикнул его, что-то вставил без интереса в спор и, обходя наступающий слева конфликт, прошел у стены и ввалился в кабинет. И тут же, как ошпаренный выбежал. — Да угомонись ты уже! Как только у нас появляешься именно ты, — Канзаки хотела вставить еще пару нелестных, но сдержалась и тверже продолжила, — о тишине можно забыть! Что ты за проклятье, — крикнула она, скрутила и дернула Зеницу за ухо. Танджиро только опустил ручку и, даже не вслушиваясь, по привычке снова влез. Пара уверенных слов ровным голосом, вежливый поклон и вот — лицо смиряется, голос легчает и спадает на тон. Долго она упираться не стала, поворчала, но потом затихла, устало задрала голову и потерла шею. Сказала: «ладно». Ссутулилась, подхватила корзину с бельем и пошла во двор. Камадо одернул Зеницу, цапнул словом за мораль. Коридор опустел. Зеницу фыркнул, унялся и присел на крыльцо, отравлено косясь на Танджиро. Но ему было уже не до этого. Он нервно исхаживал под дверью, чутко реагируя на каждое расслоенное гулом слово. Минута за минутой, а знака ему так и не подавали. Ноги понемногу начали зудеть, забитые икры и выбитые колени уже подрагивали, когда, наконец, из заветной двери донеслось его имя. Он тут же поспешил, и сильно дернув ручку, чуть не выбив дверью лоб, заскочил в комнату. Быстро огляделся, нашел Иноске, чуть замер, предвкушая боль в плече, но смирно выдохнул, подбирая терпение, пошел к кровати. Осторожно ладонями пролез под спину и колени, застрявшем в горле кряхтение поднял его на руки. — Что-то серьезное? — Нет, — Тамае потерла пальцы. — То же, что и у тебя — яда много. Эффект временный и, кажется, без побочного действия, но это мы еще увидим. Он уже почти может чувствовать боль в стопах и голени, думаю, скоро сможет ходить. Правда, придется его хорошо размять, об этом позаботятся девочки. Что касается раны, то… нужно время, все затянется, может и нет. Тамае сосредоточенно посмотрела в окно и снова оглянулась на Камадо. — А, и да, сегодня вечером он должен зайти ко мне после ужина. Иноске, слышишь? Я тебя жду. — Да слышал я! Я не могу шевелить идиотскими пальцами, но слышу я хорошо! — Ну, вот и славно. Сегодня тебе стоит отлежаться. Строго постельный режим и никаких нападений на кусты. А тебе, Камадо — она, сощурившись, кинула хмурый взгляд на подрагивающие руки, точно знала, на что смотрит, — хотела бы я попросить проконтролировать его, как ответственного человека, но… куда ты его понес со своей рукой? Попроси Зеницу или кого-то еще. Он тяжелый, а ты еле ее сгибаешь, думай и оценивай свои силы. — Да что вы, все хорошо, рука это пустяки, честно. Спасибо за помощь, и да, я проконтролирую его, — поклонившись, быстро и бойко сказал Камадо и выскочил из кабинета. — Тоже мне, контролер… — проворчал надменно Иноске.

***

Зеницу, только услышав из кабинета свое имя, резко притих и куда-то пропал. Иноске сидел тихо, не возражал, не брыкался, лишь, отвернувшись, жал голову в плечи. На правой ноге он редко поджимал пальцы и незаметно, насколько позволяли силы, натягивал носок, проверяя и разминая ступню, предвкушая тот желанный момент когда, звонко шлепнув босыми ногами, спрыгнет на пол и, наконец, почувствует свою независимость и силу. Но левая ступня, как бы он не напрягался, безвольно болталась, покачиваясь взад-вперед. Стена, обрывки дверей, сада, решетчатые тени, плечо и край шеи медленно, до рвущихся волос, невыносимо медленно плыли перед глазами под тихие неспешные ритмичные шаги. Вот они завернули за очередной поворот, еще и еще, а дорога все не кончалась. Путь к Кочо был гораздо короче, быстрее, так что же изменилось! Дорога назад всегда короче — это же правило! Но почему сейчас оно подводит? Начало казаться, что его носят по кругу. Поворот за поворотом, косяк за косяком, а коридор все не кончается. Иноске сжался в руках, напрягаясь сильнее с каждой минутой. Серьги тихонько качались и едва подпрыгивали. Мышцы на спине его твердели. Он крепко держал свои плечи, будто обнимая и успокаивая себя. Но пальцы начинали сжиматься сильнее, и вот он угрожающе впился ногтями, продавливая напрягающиеся не по воле плечи. Пальцы смазано подрагивали, не выдерживая под напряжением и силой, с которой так отчаянно виноватый стискивал ладони, похрустывая суставами. По привычке вцепился, будто голодная собака зубами в незажившие наросты на нижней губе, в спешке проламывая и сдирая их. Камадо держал голову ровно и четко смотрел вперед, терпя зудящее желание лишь на пару мгновений не уступить по сжавшемуся в руках Иноске. Он жмурился и морщился, закатывал глаза, стараясь крепко держаться своего решения. В глазах — только прямой длинный коридор, пол, стены и пробивающиеся из щели свет, ничего больше и ничего больше не должно быть, ведь он знал, что если в этом даст себе слабину, то опять увлечется, забудется и вновь его неверно поймут. От того и так хотелось оторвать от себя массивное подрагивающее тело. Но как бы ни было велико желание отстраниться, не смотреть и не позволять себе беспокоится, каждый вдох, каждый скрип зубами, каждое тонкое подрагивание — все это так чутко и против воли впитывалось им и проникало куда-то глубоко, заставляя нервно сглатывать и беспомощно коситься по сторонам от понимания того, что все эти кроткие перешептывания языка тела он не должен был ни видеть, ни чувствовать. Иноске снова пытался зажать тело, подавляя и скрывая рвущиеся желание сорваться с рук и убежать так далеко, как только позволили бы босые ноги, или ударить себя так, чтоб больше не очнуться, чтоб не чувствовать склочный, пробирающих до последних волокон мышц стыд, не чувствовать едва уловимое отторжение. Чтоб не слышать, не видеть то, как неудобно Танджиро себя чувствует, как жмет губы, косит глаза, как вжимает в себя живот и даже грудь, всем телом отодвигаясь. Да, он все еще крепко держал, руки его не грозились вот-вот отпустить, конечно, но он чувствовал как тому неприятно, как тот невпопад вдыхает, как перебирает патлы, прячет глаза, как дергается его острый нос. Невыносимо было так находиться, даже в теплых любимых руках было противно и страшно. Ведь было так пугающе предчувствовать, как они же и оттолкнут, ударят, он знал, что это произойдет, как и то, что миг этот душит и ревет ему в затылок. Хотелось вырвать себе уши, чтоб не слышать мерзкую и даже самому ему противную формальную вежливость, не ощущать вязких пауз и резко замерших прямо перед лицом рук, что, побрезгав, не погладят, но зачем-то дадут острую надежду. Не подпускает к себе, но никак не прогонит. Все поблажки, все с виду хорошее отношение крыло только лицемерие, дающее глупую веру в то, что все может быть еще исправлено. Откажись от него сразу, категорично накричи или накорми холодным безразличием, было бы лучше! Ведь куда хуже, куда противнее чувствовать за спокойствием и улыбкой такое щиплющее неприязненное отторжение, отвращение и надежду! Надежду, которую так халатно не шлифуя, ни действия, ни слова давал Камадо. И даже сейчас, пусть чуть отпрянув телом, похоже, совершенно не замечая, он продолжал крепко сжимать его бок и ноги, держать и перехватываться так, чтоб поддерживать не только спину, но и шею, пусть от этого и затекали его руки. Иногда еле уловимо проводил большим пальцем туда-сюда, пытаясь успокоить толи себя, толи его. Иноске боролся с собой, чтоб не схватиться за волосы и не закричать, не вырвать все, что было в чреве, не расцарапать руки от грозящегося часа расплаты. Он стал трусом, стал яростно бояться. То, чего он не мог позволить себе никогда, то, что презирал, в эти минуты не сумел побороть, не знал, как справиться. Он ведь знает, что будет наперед, уверенно чует и не может простить себе позор, а Камадо — наглость. Под кожу въелось стойкое и крепкое предчувствие того, что вот-вот совсем скоро произойдет. Они одни. Танджиро не будет медлить. Давая легкую слабину, Камадо незаметно стал коситься на крепко сжавшие плечи пальцы, кожа под которыми уже покраснела. Уцепив мельком его руки плечи, дальше не мог пересилить себя и оторваться от них. С каждым шагом отросшие обкусанные грязные ногти сильнее продавливали кожу, та синела, а в кривых складках начинали виднеться продавленные до мяса следы. Ладони стискивались все сильней, длинные пальцы и ногти белели, фаланги дрожали. От этой картины становилось жутко, страшно было лишь представить, с какой нечеловеческой силой он истязал сейчас себя и на что был способен наедине с собой. Казалось, пальцы давно продавили крепкие мышцы, упираясь в кость. Хотелось перехватить его руки, оторвать от плеч и наконец успокоить, привести в чувство как раньше, скользнув рукой по шее, поглаживая руки, но он не в праве больше касаться его, ведь каждый неумелый жест будет категорически неправильно воспринят. Не может он так просто обнять, погладить и успокоить, пусть и из самых светлых намерений и побуждений, пусть не имея никакой задней мысли. Сейчас это будет слишком двусмысленно, слишком лицемерно с его стороны. Ведь он старался держаться на расстоянии и не касаться слишком фамильярно, не позволять лишнего, но даже так иногда забывался и давал привычкам вольность. Конечно, он не мог перестать думать о нем и заботился несмотря ни на что. Иноске вкладывает в их прикосновения намного больше, несмотря на то, что ему не нравится и не хочется быть неправильно понятым. Он вздрагивает и в холоде ежится от этих мыслей. Он не хочет ощущать себя с ним, не хочет быть сопричастным и ввязанным в это, но он не смеет выражать агрессию. Он знает, что это все еще тот же человек, он имеет право и смеет им пользоваться. Это тот же глуповатый бойкий Иноске, которому так чужды эти сложные человеческие игры. Но убедить себя в этом становилось все сложнее. Он растет на глазах, ему становится мало, тесно и недостаточно в тех обрубленных косых недостроенных обществом конструкций, слишком грубо обрезанный с острыми краями и поломанный, он не умел проживать ту жизнь и те ситуации, которые невольно провоцировал. Ближе жмется, крепче хватает, дольше держит, пристальнее смотрит, больше говорит, вкладывая в это больше, намного больше, чем друзья, фантазирует по ночам, трется об него и смотрит уже совсем по-другому. Каждое неосторожное движение могло дать лишний намек. Каждое слово могло быть услышано неправильно. Одергивала одна лишь только мысль о том, о чем же думал он, глядя из своей шкуры. Что все это время жило в его обманчиво наивной фантазии. Отчего-то он чувствовал себя преданным, как бы ни хотелось признать, как бы ни хотелось утопить — это чувство, оно крепко въелось, отравляя каждый вдох. Было стыдно даже думать, что его мнение, уважение и отношение могло так легко пошатнуться лишь от гадкого знания непримечательной детали. Не узнай он об этом, не раскройся Иноске тогда, как долго бы продолжались эти гляделки, как долго Камадо закрывал бы глаза, яростно убеждая себя в чистоте и честности мыслей ветреной головы. Как долго бы оправдывал странные жесты, долгие переглядывания, навязчивые касания и надрывающуюся под его весом по ночам грудь. Сколько продлилась эта безусловная игра? Пусть сердце и ныло от вида совсем потерянного и зашуганного Иноске, но не мог пожалеть, не мог обдать лаской, не закладывая в это того, чего желал Иноске. Он не хочет видеть себя дискриминирующим, не хочет относиться по-другому, всего лишь узнав маленькую деталь. Узнав правду. Но не может. Не может заставить себя и взять за руки, так же беззаботно улыбнуться, увлечь за собой. Каждая секунда с ним, с его телом, запахом, заставляла насильно подавлять, запирать неуемную холодную дрожь. И даже сейчас ему приходится до скрипа сводить мышцы лица, стараясь выглядеть непринужденно, но все равно пальцы его колит от горячего твердого бока. Он чувствует ребра, чувствует сердце и от этого хочется отпустить, отстраниться уйти. И только успокоившись стыдливо вернуться. Сделать хоть секундный перерыв, хоть глотнуть воздуха с улицы и обратно. Забывшись в мыслях, он все продолжал неспешно идти, а глаза уже открыто перебирают гневно сморщенный лоб и разрывающие руки пальцы. А из груди все рвался крик «хватит!», но он так и не решился это произнести, только шумно выдохнул, горько сглотнув, с силой отрывает глаза. А вот перед ним и дверь и блестящая ручка, отражение которой коверкало их силуэты. Перехватившись, Камадо дернул и ввалился в темную комнату. Окна были плотно зашторены заботливыми воспитанницами местного столпа. Неуклюже теряя твёрдость в ногах, Камадо сделал пару решающих шагов и дошел до кровати. Уперевшись коленом в матрас, натягивая простыни, он положил Иноске на спину и, не медля, отпрянул и сел напротив. Кровать со скрипом прогнулась. Иноске недоверчиво провел того взглядом, сморщил губы и чуть привстал на руках, как-то заискивающе и напугано всматриваясь в подбородок, будто специально ожидая того момента, когда с мягко поджатых губ сорвется первое слово. И только мышцы еле заметно дернулись, а рот рефлекторно открылся, Иноске схватил подушку и, дернувшись, перевернулся и закрыл голову. — Ой, Иноске… тише. Я же не ударю, давай просто поговорим. — Нет. — Что значит «нет»? Не может это так продолжаться. Ведь я серьезно. — Я тоже серьезно. Не собираюсь ни о чем с тобой трепаться. Не понятно? Камадо, нахмурившись, поджал губы. «И всё-таки ты знаешь смысл своего поступка», пронеслось в голове. И, громко хмыкнув, он откинулся назад, раскидывая руки. — Ха, — вырвался тяжелый смешок на выдохе. — Как все… — Я смешное что-то сказал? — Ладно. Ладно. Не сейчас. Да, если не хочешь, не сейчас. «По правде, и я не хочу сейчас». Решая дать себе и ему время все обдумать до вечера, до завтра, а может и до следующей недели, он снова позволил себе сбежать. Пусть и понимал, что единственный, кто хоть малейший шаг решиться обсудить это сможет сделать только он, все же выбрал снова побег и, поджав хвост, не уходит. А ведь если он надавит сейчас, то сможет добиться внимания, комната пуста, их не подслушают. Разговор, так или иначе, состоится, пусть не сейчас, не сегодня, не завтра, но он неизбежен, а итог его предсказуем как ребенок. Камадо встал и вышел из комнаты, не желая терпеть неуютной атмосферы и давая Иноске спокойно отдохнуть, пошел на поиски Зеницу. До ужина оставалось несколько часов и, освободившиеся, наконец, девушки, понемногу коротали время в тренировочной комнате под забавные игры Зеницу. У них появилось небольшое окно, перед тем как готовить. Поместье к вечеру совсем опустело, последние люди ушли не сразу после обеда. Тишина и немноголюдность — бальзам для души. Всего одно дело, которое нужно держать в голове Камадо, а остальное — это свобода. Последняя неделя была слишком напряженной. И потому особенно эти глупые незамысловатые игры как никогда веселили. День прошел незаметно. До Тамае Иноске дошел сам, даже не подпустив к себе на метр Камадо. Неуверенно и туго переминаясь с ноги на ногу, он дополз до процедурной. После ужина все собрались в одной из больших комнат, продолжая игру. В разгар нового раунда Камадо решил уйти, сказав, что заболела голова и ему лучше прилечь. На что Зеницу, обрадовавшись, что главный конкурент и похититель женского внимания хочет уйти, чуть ли не вынес его на руках и, присвистнув, побежал обратно. Камадо, усмехнувшись, размял плечи и пошел к комнате, собираясь с мыслями и подбирая слова. Несмотря на свое решение и просьбу Иноске, откладывать это он больше не мог. Шею и плечи сводило от неизбежного ожидания того момента, когда все станет еще хуже, когда он наконец сможет отчертить границы и поговорить. Чувство незавершённости и недосказанности медленно капали на макушку, сводя сума и не позволяя даже думать о другом. Чуть ты робко вливаешься в разговор или проникаешься колким задором игры, как что-то внутри продолжало помнить о том, что долг еще не выполнен, а даже если на мгновения забывало, с маниакальным пристрастием пыталось вновь и вновь вспомнить, что же вызывало ту кислую вигу и не пускало в разговоры. Как, мягко проскользив где-то в глубине, все крепко, до физических спазмов сводило вновь и вновь, напоминая о своем долге и неотъемлемой обязанности. Сидеть спокойно было совсем тяжело. Приходилось следить за позой, плавностью движений и от того они казались еще топорнее и грубее. Чужие глаза то и дело мельком бросали взгляды, отвлекаясь от дела, на его нечаянно ерзающие ноги, невпопад, неестественно, скачущие руки, что не могли найти свое место. Он был не с ними, не в этой комнате, не играл, не говорил. Он все еще сидел там, смотря на поблескивающую мокрую от пота спину и торчащие из-под совсем чистой бумажно вафельной наволочки и смявшейся подушки торчащие темные волосы. И бессильно, не находя нужных слов, безмолвно думал. С каждой секундой, с замиранием духа, он вновь и вновь представлял, что же скажет, как посмотрит, куда спрячет волнение и руки и главное, как защитится Иноске. Как выставит границу, как станет отстаивать себя и свою гордость. Ударит, крикнет или вовсе не станет слушать. Танджиро не сиделось на месте, он все время ерзал и пытался устроиться поудобней. Тело все не усмирялось, внутренний мандраж и раздражавший трепет кололи пятки и шею, назойливо напоминая о долге, который он так халатно пустил на самотек. Ему и самому не терпелось разрешить нарастающее неудобство, хотелось объясниться и поставить, наконец, все точки, обозначить границы дозволенного, но он так боялся причинить этим боль, что все отпихивал от себя эту мысль. Но с каждым мгновением она культивировала сама себя, разрасталась гнойным импульсом. Он единственный, кто смог бы разрешить это, единственный, кто бы серьезно смог поговорить и потому только на нем лежит ответственность. Он как более старший морально, как более опытный и как знающий в этом мире хоть и чуточку, но больше должен сам взять ситуацию под контроль и, наконец, не убегая порешить все здесь и сейчас. Невыносимо видеть в воспоминаниях, только закрывая глаза, этот неловко скользящий кончик носа на щеке и ощущать едкий жар на губах. Каждый раз его щеки краснели, и ему становилось стыдно и не только потому, что он так грубо, не подумав, отпихнул его. Это в правду было ошибкой, Иноске глупый и совсем не смыслящий в том, как выражать ни мысли, ни чувства, но при этом он знал! Знал же! Точно знал, что делает! Танджиро чувствует эту неловкость, эту скованность и несуразную осторожность, Иноске сначала сопротивляется, отстраняется, бунтует, но с секундами, приникая все ближе телу, обмякает и уже с силой жмется в ответ. Он чувствовал, он видел, слышал это жгущее дыхание в шею, помнил тяжесть стискивающих по ночам рук, и как красное вспотевшее лицо так виновато и вкрадчиво заглядывающее прямо в душу. Терпеть это не было сил. Честно, он даже не догадывался, что в таких случаях делают, как говорят и к чему приходят, но единственное, что он знал наверняка, что точно нужно сказать просто и честно, отстоять границы и высказать свое мнение на этот счет. И наверно постараться дожать и остаться друзьями, обрубая все выше разросшиеся темными трубками капилляры. Но тогда как же его чувства? Как это можно сказать мягко? А если он не поймёт, если ласковый говор или излишняя аккуратность все попортит? Как быть? Он замер перед дверью. Потертой ладонью, мягко обхватив холодную ручку, не решаясь надавить, схватиться по крепче и уверенно распахнуть дверь, отпустил. Важно внушив уверенность, пусть только и напускную, пусть и фальшивую, но удержать вид и не пасть в сомнениях с дрожащим голосом. Не приняться хвататься и за «да», и за «нет», судорожно объясняться, чтоб не выглядеть жалко хоть в этот момент и в своих глазах. Но он колеблется и не знает, что говорить, не знает, как начать и закончить. Хоть и понимает, что если не он, то никто не решится, он должен поступить достойно и смело. Вот только он совсем не такой, он трус, что уже с пять минут мнется под дверью и не может унять рвущиеся аорты от буйного сердца, не может остановить выступившую испарину. Не может решиться и надавить, настоять и прогнуть под себя ни ручку, ни конфликт. Слишком уж страшно причинить боль, но еще ужаснее от бездействия. — Да кто же ты! Трус какой-то? Соберись, тряпка! — еле продираясь в грубый шепот, слетело с губ так неуверенно и слабо. И вот, решившись, схватившись и сжав рукоять, он, набираясь воздуха, было надавил, почти услышал щелчок механизма, как уцепил за спиной тихий скрип половиц. Обернувшись и принюхавшись, он, с секунду замявшись, сделал шаг на встречу и быстро пошел к повороту, за которым послышались удаляющиеся шлепки босых ног. — Иноске! — строго и твердо отдалось эхом по коридору. — Стой! Камадо, набрав шаг, выскочил за угол, и едва ухватив его силуэт, оцепеневший от грубого тона, в несколько широких шагов оказался у напряженной спины. Лопатки едва заметно дернулись, а спина чуть сильней прогнулся назад, будто всем своим естеством стараясь уйти, но ноги его были будто прибиты к полу. По спине пошла легкая окропившая его до пят дрожь, но, несмотря на это, Иноске даже не собирался разворачиваться. — Подожди, Иноске, давай… — Я же сказал нет! Не хочу! — Никаких «нет»! — хватая за руку, он отдернул его, развернув к себе. — А что ты мне сделаешь? А? — вырвалось сквозь потрепанный мех. Камадо, замявшись, забегал глазами в поисках того слова, того заветного аргумента, и ведь правда, а может, не стоит так упорно давить. Но, сведя брови, крепче перехватив запястье, сказал: — Ты прав… ничего. Ничего не смогу. Но я прошу, Иноске. Это необходимо! — Нет, не необходимо! Можно и без этого! И так все знаю! — Для меня это необходимо! Пошли же, — дернув на себя руку, сказал Камадо. Едва поддавшись вперед, собирая сполохи крошащейся уверенности, выдавил: — Я с тобой никуда не пойду! — Не упрямься! Ты хочешь обсудить это здесь? — снова дернув, сказал Танджиро, с каждым отказом сильнее сомневаясь в правильности своего упорства. — Мне нечего с тобой обсуждать! — вырвав запястье, крикнул Иноске, и сипло зарычал. — Успокойся же ты! Слушай… нх, нет. Что я вообще должен дум… Ладно. Как бы то ни было, это нельзя так оставлять! — подавляя зачатки рычащего гнева в голосе, сказал Камадо. — И я думаю, что ты понимаешь — не в коридоре. Или ты хочешь, чтоб кто-то нас услышал? Хочешь, чтоб об этом узнали? — Ты! Ох… Нх! — дернувшись и рявкнув в сторону, он медленно сделал шаг на встречу Танджиро. Открыв дверь и пропустив Хашибиру, он захлопнул ее за собой и, прислоняясь к ней, едва хватал ускользающую нить своих мыслей. С каждой секундой боясь, лишь на миг замешкавшись, потеряться и почувствовать резкую пустоту в голове и крепкий ступор. Тяжело вздохнув, оттолкнувшись от двери, грузными шагами проходя мимо Иноске, сел напротив, сцепляя руки в замок. Ссутулившись и сглотнув, он, было открыл рот, силясь сказать первые слова своей тирады, но закусил язык, опуская глаза в пол. И почему у него тоже нет шкуры? Барьера или маски. Каждое его действие, каждая морщина перед мертвыми выпученными глазами, он абсолютно голый перед Иноске. Ладони сжались еще крепче. — Я знаю, что ты скажешь — едва прошептал Иноске себе под нос, настолько тихо, что от волнения Камадо не смог уловить этот шорох. — Иноске… ты уже понял, что я хочу обсудить и… тот инцидент утром, он… тот… — робко начал Камадо, а затем затих. И, наконец, выдохнув, будто выплюнув, сказал увереннее и крепче. — Нет, ладно, будем называть вещи своими именами. Я про тот поцелуй, — он свободно выдохнул, наконец сказав это вслух. — Мы — друзья и нам нельзя целоваться. И я надеюсь, что ты знаешь, что мы имеем в виду под этим словом. Понимаешь, мы не в таких отношениях и к тому же одного пола. Друзья так не делают, в прочем, как и многого того что уже успело произойти… Тебе нет, — сразу замявшись, обдумал, что-то сказал. — Нам этого делать нельзя, и тут нет исключений. Потому что целуются мужчина и женщина, или в лучшем случае любящие друг друга люди. А мы напарники, товарищи, друзья, я не знаю, попутчики? Кто угодно, но не это. Ты, я думаю, уже понял… Ты должен целовать девушек, к примеру, Канзаки или других. Вокруг много достойных! — он старался говорить более подробно, будто с ребёнком, объясняя негласные истины. Стыд лизал красные щеки. — Не меня. Только не меня — это неправильно. Тебя должна будоражить девушка, а не моя спина! И… ох, боже прости. Я наверно… да боже… мы друзья и давай, если получится, мы останемся ими же и до самого конца. Я не буду как-то предвзято к тебе относиться, и ничего не поменяется…. Да. Он смолк, его спина подрагивала. Все время, что он силился объясниться, не смел поднимать глаз и лишь брови его плясали, изрезая лоб и переносицу морщинами. И даже сейчас, когда он закончил, язык свой хотелось отрезать и больше никогда никому ничего не говорить. Было страшно даже мельком взглянуть, пусть и знал, что выражение пугающего рыла никогда не изменится. Гадко было хоть с чего-то сцедить плоды своих отвратительных слов. Уцепить снова дрожащие пальцы, услышать всхлип, увидеть неспокойно подгибающиеся и так хорошо виднеющиеся пальцы на ногах, уловить дрогнувшие мышцы. Хоть что-то! Изнемогая и томясь от любопытства, скрепя болящими глазами, понемногу взгляд совсем медленно пополз по ногам, где сразу схватил маячок — поджатые пальцы. По штанине робко и запуганно добрался до сжатых с особой силой неподвижных кулаков. Понимая, что слова были явно брошены не в пустую и задели вновь за живое, он поджал губы. «Боже, я идиот! Не так! Не так я должен был это сказать! Мягче! Мягче! Ты кретин! О боги! Все испортил!» Иноске, боясь лишний раз вздохнуть, кажется, зажал себе горло лишь бы не выдать лишний стон или писк, не то чтоб нормально вздохнуть. Танджиро знал, что самое интересное, самое колющее и манящее любопытство сейчас под шкурой, которую так сильно захотелось сдернуть. Конечно, это мерзко, это низко и наверно даже недостойно рода Камадо, но, несмотря на это, так хотелось увидеть итог своих глупых слов, узнать, как сильно это ранило, как глубоко он вогнал слова. Задели ли они его вообще? Какое сейчас у него лицо? Почему же тело так отдает жаром и манит сорвать обертку, будто с самого долгожданного подарка. Это неправильно, он должен понимать — это больно. Должен просто не трогать и даже не дышать в его сторону. Но пальцы кололо неустанной дрожью при мысли о том, что он снова увидит то самое лицо с новой жаркой эмоцией. Он так нуждался в этом, так мечтал избавиться от драной замызганной шкуры, в которой как в сотни слоях шелухи прятался Иноске. В попытках унять себя и усмирить позывы, представил его лицо. От этого внутри что-то замерло и кольнуло, так мерзко и навязчиво, заставив скривить губу. Но даже это не остановило его вольный разум, что сейчас так хотелось выключить и перезагрузить, как старый перегревающийся компьютер. Перед глазами снова возникло его испуганное и затравленное лицо. Наверно, никто никогда даже представить не мог, что он способен так выглядеть — слишком удивлял контраст поломанной натуры. Снова большие зеленые глаза смотрели в душу, сдирая кожу и все маски, обезоруживающе тонко и зябко пробирались в самую глубь. Это взгляд был сколь же противен, неприятен, сколько так же прекрасен. Снова и снова, как глоток нового воздуха, как человек на игле он желал большего — снова! Снова! Глазные припухлые веки, слипшиеся мокрые ресницы, черный пустой зрачок, в котором так предательски чисто виднелись собственные черты, скользящий за спиной свет, лоскутные блики. Снова поджатый грязный рот, маленькие, едва заметные ямочки, все до детали и, не проронив ни капли, хотелось впитать, вобрать и хоть на мгновенье увидеть. Сейчас, в эту застывшую, мертвую, сухую минуту, грубо дрожащей рукой сдернуть мех. На пол упадет забившаяся в ворс пыль, а он вцепится словно клещ в темные мутные, блестящие глаза. Отвратительно. Камадо крепче перехватил свой кулак, резко отворачиваясь плотнее, сжимая губы. В коридоре послышались громкие стремительно нарастающие шаги, хлестко надламывающие тишину. В комнату, чуть не выбивая дверь, влетел Зеницу — красный, лохматый и запыхавшийся. — Эй, поднимайте свои ленивые седалища и пошлите играть, нам человек не хватает! Девушки просят шоу! Но резко побелел и замолчал, замечая лицо резко повернувшегося Камадо. Попятился назад, понимая, что прервал нечто важное и выдавил: — А в прочем, не нужно, кажется, у нас все есть… Резко, совсем перед носом мелькнула шкура и в коридоре послышались затихающие сбивчивые и шаги. — Я так понимаю, он не играть… — неуверенно прорезался голос зеницу. — Ты догадался.