Наивный кабан

Камадо шел ровно, держал темп, только едва отставая от Зеницу. Решено было идти напрямик через лес и, спустившись, пройти через перевал, который по расплывчатым рассказам женщины смутно представляли на пути. Дороги не было, в лесу глухо тихо. Ни карты, ни компаса и даже приблизительных знаний об этих лесах. Простое чутье и наитие единственно прокладывали путь. Одно дело дороги в низовье, там как бы ни старался и куда бы ни свернул на перекрестье рано или поздно увидишь поселение, город людей. Здесь шаг влево, шаг вправо и о слабо вытоптанной тропе, робко ведущей по лесу, можно забыть. Легко можно, нечаянно расслабившись, скосится, спутать повороты и уйти в глухие горы. Сейчас с вершины хорошо видны тающие, бледные у горизонта деревни, длины как на ладони, но пара шагов и падаешь в густые кроны. Стволы, кусты, камни, да трава и больше ничего. Шли долго, шли наугад. Зеницу поднывал, устал и плелся где-то сзади. Ни присесть, ни отдохнуть. По началу, полный энергии, он скакал, пытался, вслушивался, что-то драматичное изображал, говорил, но километр за километром медленно и усердно высасывал бассейн неуемной энергии, делая изящный реверанс уставшим слушателям. Иноске боязливо крепко держался руками, ноги непослушно болтались в ладонях. Сидел тихо и даже смирно. Камадо начал уставать, сбавлять ход, шаги давались тяжело, медленно и туго. Весь напрягся, сжал зубы, ладони, продавливая вялые мышцы. Старался держать колени близко, чтоб лишний раз не задевали репье и ветки. Сандали сняли сразу, как сделали первые шаги и передали в маленькие ладони сундука. Иноске тяжело дышал совсем близко над ухом, перехватывался крепче, сжимал мозолистые грязные пальцы. По затылку елозила и щекотала грубая шерсть и волосы. Тяжелый, крепкий и удивительно послушный, он цеплялся с особой силой так, что передавливал сгибами локтей горло. Голову ерошили странные мысли, а желание наконец поговорить, задать неуместный вопрос все чаще стало маячить и кричать в ушах. От однообразных картин кустарников и деревьев подташнивало, зеленое месиво, яркое, болотное с кислотно-едким блеском на солнце. Спину осаждала неизменная тяжесть, ноги болели, колени слабели. Мысль резво скакала, дыхание над ухом, едкий запах пота и грязного тела, сухая пыльная тропа, сжимающие глотку руки, шум в ушах и яркая-яркая листва. В мыслях заело слово «разговор», раз за разом на скрипучем повторе билась об дурманящую картину какое-то дело. Ясно помнил, представлял и не мог отпустить, он точно что-то должен сделать. Душно, душит, жарко, но горячую бредовую голову не отпускала навязанная самому себе обязанность. Он смутно понимал, что сейчас не время для таких личных разговоров и убедить что-то капризное в себе это не могло. Камадо в смятении продолжал идти, пробираясь сквозь поросшие мхом стволы и ветви. Шли долго, шли медленно и думать долго невозможно, иначе неизбежно начинаешь сходить сума. Вот он, Иноске на спине, на шее спина к животу, назло маячит, заявляет о себе и так громко дышит. Как возможно сейчас думать не о нем? — Ты как? — Нормально. — Как рана? Ноги? — Ничего интересного, — напрягаясь, гневливо добавил, — просто иди, не думай о всякой дряни. — Знаешь, я хотел тебя спросить о… — тихо начал он, но не успел договорить, как рот резко зажала мокрая ладонь, крепко сдавливая губы и нос. Держась лишь одной рукой, Иноске сильнее навалился грудью и подполз ближе, боясь скатиться с Камадо. Тот потерял равновесие, ноги быстро затоптались на месте. — Молчи. И иди вперед. Языком трепать тебя никто не просит! — на ухо прошипел Хашибира. Руки заняты, ладонь не сбить, не сбросить, иначе Иноске мертвым грузом полетит вниз и раздерет себе живот. Хоть на мгновение мысли и соблазнила эта идея, но о ней тут же должно было забыть. От мокрой мозолистой ладошки едко било кровью и гнилью. Морщась от стойкой вони, Танджиро задергал головой и Иноске крепче вдавил ладонь в лицо. Недовольно пыхтя в руку, Камадо задергал плечами, сбивая, дергая единственную держащую Иноске руку. Разозлившись, он ударил по губам. Грязные губы, измазанный в омертвевшем нос и жажда сделать хоть вдох — единственное, что металось в голове. Терпеть этот запах невыносимо, по глотке пробежался спазм предвещающий рвоту. Он мычал, пихал Иноске. «Почему Зеницу бездействует? Что вообще с ним?» — пролетело в голове. Рука сжималась крепче, и уже на пике, не выдерживая, Танджиро вгрызся в ладонь, сумев вцепиться в кожу. — Да что ты творишь! — рявкнул Иноске, почувствовав зубы, вырвал ладонь. И, морщась, вытер слюни о щеки и волосы Танджиро. Успев только сделать вдох, уже не помня себя, крикнул. — Не трогай меня! Руки воняют! Меня чуть не вырвало! Иноске за считанные мгновения, дернувшись, замер. — Сам тогда молчи, без моей помощи, — заорал на ухо, вцепившись в плечи. — Не хочу я говорить, непонятно, что ли?! — закинув голову, Иноске резко вдарил лоб в затылок так, что серьги подпрыгнули. — Ты же тут самый головастый! Мне тоже, может, не нравится все это! Танджиро смолчал, тяжело переводя дыхание, и перехватил затекшими руками непослушные ноги. *** Медленно, но они продвигались и, пробравшись через лес, дошли до пологого перевала. Оттуда уже были видны рисовые поля и хлипкие очертания домов. Танджиро уже обдумывал то, как объяснит ситуацию с необычным ядом и чудной магией крови. Задавался возможными вопросами, которые хоть как-то помогут в изучении, к примеру, как долго держится эффект, насколько сильный, и как влияет на уже отошедшие от онемения мышцы. Но сбивчивое хрипящее дыхание над ухом всякий раз рывками вытаскивало из нового русла мысли. По звукам похоже было, что он что-то себе застудил, дышит тяжело, громко, сипло, как несмазанное кресло. Хорошо слышно подрезающее на выдохе хрипение, еще совсем тихое. Сам он держится еще крепко, но часто перехватывается, пальцы впиваются сильно, мнут воротник и грудки, вытягивая их. Даже то, как он моргает, казалось громким. Похоже, тоже устал. Усталость, боль, разорванный живот, перед глазами ярко, на мгновение, вспыхнула большая темная порванная рана, разорванная кожа и бинты. Зеницу неплохо сделал работу, но чем скорее они доберутся, тем вернее будет отдать Иноске в руки Шинобу, а самому, наконец, отдохнуть. Так хотелось спать, всего за секунды разум поразила как вирус эта убаюкивающая призрачная надежда на отдых. Ванна, сон, постель, спокойствие — это то, чего так сильно сейчас не хватало. Несколько ночей на ногах, весь потный, грязный, одежда пропахшая липнет к телу — самому противно. До воды не добраться, разве что в лицо брызнуть, да руки смочить. Ладони сохли, пальцы вяжет, тянет, а до ближайшей капли чистого протока еще полдня идти и идти по неровным выкорчеванным природой корням и камням. Голову еще одолевают сомнения, но тело просто сходит с ума от жажды и жгущего огнем спину живота. Из тягучего, размаривающего тепла, — в полудремах, в ритмичном и механическом, отлаженном как часы механизме, ноги шли сами собой, — выбила ощутимая возня на спине и глубокое сырое дыхание. С интересом разбирая и пытаясь почувствовать в боли затекшей поясницы какие-то движения мышц, пресса и бедер, почти вся спина подрагивает, жмется — это хороший знак. От плеч и до тазовых суставов все налилось кровью, дышало и билось. Яд выходит, а значит, до ног дело дойдет быстрее, чем можно было думать. Может быть, сейчас, с таким прогрессивным развитием событий, Иноске станет легче и спокойнее, он сможет держаться сам, почувствует, наконец, уверенность и расслабится. Усталое вымотанное лицо лишь усмехнулось. От ног осознанных движений не ощущалось, но иногда, сжимая и продавливая большим пальцем ляжку, мог почувствовать, что редко коротило, связки понемногу сокращались. Спина вся вымокла рубаха, гокуран — насквозь. Холодный ветер вылизывал по-кошачьи лоб и щеки, руки. Спину, благо, грел Иноске. Понемногу начало темнеть, тени вытянулись, и перед ними раскинулась широкая прокатанная дорога. Шаг за шагом и приятное тепло сзади начало выворачивается чем-то болезненным и беспокоящим. Понемногу, кусочек за кусочком в картину собиралась мозаика — жар, тяжесть при вдохах, дрожащий живот, плечи, напряженно обхватившие бедра. Даже через выдавленный, высушенный и уставший разум продралась навязчивая мысль о странности происходящего. Возможно, гноится рана и началось острое воспаление, возможно, переохладился на плитах перед храмом, возможно, у него просто жар. Тоже, гении — оставить обездвиженного зверя на ледяных камнях. Камадо завертел головой, затылком ероша мокрую челку. Иноске подал осознанные сигналы и, предупреждая любые вопросы, едва способный себе позволить, поднял ладонь и сжал в кулак перед самым носом Танджиро. Красноречиво, а главное, понятно выразил свою позицию. И тут же вцепился в плечи, сильнее наваливаясь на спину горячей грудью. Задумавшись на мгновение и помявшись, Танджиро все же задает вопрос, сильнее сжимая горящие ноги. — Иноске, как ты? — но ответа не последовало, он все продолжал пыхтеть в шею, щекотать волосами и извиваться спиной. Измученно дышал, обреченно упарившись лбом в затылок. — Эй, — тихо потормошил плечом Камадо, выжидая реакцию. — Иноске, тебе плохо? Я не могу же посмотреть, что с тобой? Рана? Тебе плохо? — Что? — в шею за шиворот подули слова. — Как ты? — вздрагивая, повторил Танджиро. — Ха… — томно пролетело над красными ушами. — Нет, нормально. — Точно? Мне Зеницу попросить посмотреть? — Нет! — неожиданно резко и четко донеслось в ответ. — Иди быстрей, прошу! — умоляюще визгливо поплыло по затылку. Камадо вспотел и напрягся от подрагивающих бедер и выгибающейся пояснице. Слишком близко, горячими губами, носом, щеками жмется к коже, разморенной и опьяненной душной баней между волосами, затылком, подбородком и зубами. Мажет щеками, трется, тяжело повесив голову. Разморенный, запыхавшийся и вялый. Глаза строго вперед по дороге к горизонту, бегут жадно, выискивая знакомые очертания поместья, города, да чего угодно! Крепко обвившие руки сжимают, дрожат, душат, сдавливатют кадык в тяжелом хвате. Впереди, в холодной розовеющей тени, показались заветные крыши. Зеницу подал признаки жизни и, встрепенувшись, вырвался вперед. Что-то крикнул и начал активно звать, но до ушей не доходило и половины. Иноске на шее, у ушей, в ярком лидирующем абсолюте забирал все внимание и будоражил все тело. До поместья оставались считанные десятки метров. Камадо обомлел и уже почти не мог идти, но из последних сил заторопился, обогнал Зеницу и вбежал в открытые ворота. Проскочил мимо девчонок, уже за приличное расстояние услышавших Зеницу и метнулся вперед. — Иди быстрей… я прошу, — умоляюще донеслось на ухо. Тяжелая голова упала на плече, зарываясь в складках и пряча глаза. Через сад, в дом, по коридору быстрее и быстрее из последних сил. Иноске весь сжался. Три громкие фразы и девочки озадаченно забегали по коридорам. Застучали босые ступни, по комнатам пошел звонкий говор, они переглядывались, искали и тыкали пальцами каждая в разную сторону, припирались и топали. Каждое мгновение тянулось долгим вязким комком, крики, возгласы, топот, мелькающие перед глазами заколки прожилистых крыльев бабочек. Минута за минутой, истошно выдавленные фразы и он несется по темному коридору в дальнее крыло. Тихий сиплый скрип седзи, переступившие ноги порог и громкий звучный деревянной удар, двери закрылись, бежать некуда. Камадо сделал два уверенных шага к центру татами и упал на колени, не выдерживая тяжести. Так и не сумев встать на корточки затравленно выдохнул, ожидая того момента, когда Иноске расцепит руки. Но тот медлил и Танджиро завертел головой. Он чувствовал спиной через форму горячую кожу живота и груди, рвущееся оттуда сердце и пульсацию в плечах. Пальцы на его руках покраснении, ощутимо надулись вены. Танджиро сделал глубокий вдох. Сейчас ему нужна холодная голова и трезвая рассудительность. Поджав губы, он спокойно шёпотом начал. — Тихо, Иноске. Все хорошо, с кем не случается… — Камадо молился, чтоб голос не дрогнул. Ведь все это совершенно не нормально! — Эй, ну все. Ты можешь отпустить. Мы здесь одни. Похлопав ладонью по дрожащему локтю, продолжил он. Иноске вздрогнул и молча расцепил руки, постепенно сползая со спины, отпуская последнюю стену, за которой мог прятаться. Ног до колен он не чувствовал, неуклюже слетев, завалился на спину. Размашисто задергавшись и подскочив, схватил мех и резко дернул на себя, закрывая лицо. Отползая на руках, он, сгорбившись, выжидающе замер. Танджиро едва покосился через плечо и сразу отвернулся, оставляя лишь ярко красные уши для глаз Иноске. — Я вернусь через полчаса забрать тебя… на осмотр. Сюда не войдет никто, я прослежу. Зеницу у Тамае, затем я, так что успокойся и приди в чувство, — сказав это, как обожжённый соскочил с места и бросился к двери.