Мутант

      Живя во тьме — бойся света.       Холодно. Слишком холодно и тихо. Я тонул в глубоком омуте. Белесые облачка пузырей воздуха тянулись тонкими нитками вверх. Кричать не получилось, лишь видеть, слышать движение потоков вокруг и тонуть.       Яд тек по моим жилам, а я лишь разинул в агонии рот. Судороги сотрясали мое тело, а я лишь срывал ногти в кровь, суча босыми пятками по толстому древу столешницы.       Горло саднило, легкие пылали тысячью иголок боли а глаза были готовы вылететь из орбит. Свет был переменчив, каждый оттенок радуги сплетался пузырящимися слоями на кромке видимой реальности. То тень наступит и радужные круги начнут плясать в её одеждах. И яркий свет, что согревая мягкостью тепла — ослепит взор, отдав всю ярость, силу в мозг — горящий пламенем свечи в порывах сквозняка.       Мои кости истончались, так же как и воля к жизни. Но с каждым судорожным вздохом, их масса возрастала словно призрак нереальности. Нервы сбоили, превращая звук в цвет, отдаляя его и приближая словно желая уничтожить мое я продолжительным сенсорным шоком.       Одно мгновение ощущаю все свое тело, каждый ноготок и сухожилие, как вдруг перестаю ощущать хоть что-нибудь. Канонада боли не прекращается, эхом стачивая мой разум, погружая его в пучину безумия. Я бы сцепил зубы если мог, но они намертво завязли в деревянной дощечке что кляпом застряла во рту.       Ощущение ветерка гуляющего во тьме пустынного зала холодными ладонями омывали тело, пылающее жаром. Мне становилось жарко, с каждой секундой и вдохом.       Кричать я перестал, не ощущая сорванного горла, с трудом ворочающегося языка, я проклинал всех и вся. Потоки бреда, упреков и молитв закончились лишь тьмой что устало отпустила брыкающегося из последних сил меня.       Боль ушла, очистив, содрав все налипшее на меня словно искусный палач снимающий кожу. Я был слаб, оковы тела были сильны, но разум и воля всегда побеждают.       Металлические кандалы бряцали о дубовую столешницу стола, а я лишь двигал кистью выбивая штифт. Мрачная решимость поселилась у меня в глазах, как и в моей душе. Окровавленное запястье выскользнуло из цепкой хватки капкана. Сорванные ногти на кровоточащих пальцах стреляли раскаленными иглами. Но разве это боль? Трубки капельниц были вырваны из вен, лишь тонкие дорожки крови следами тянулись на сгибах рук.       Труднее всего было освободиться от железной маски на лице, пыточный агрегат не позволяющий двигать головой и шеей я колупал наверное несколько часов. Хитрые зажимы и замки, я запомню их на всю жизнь. Окажись я вновь в такой ситуации, я сорву его за несколько секунд.       Вокруг была тьма, затхлая тишина пропитанная запахами немытого тела, кислой мочи и пряного разнотравья. Босые пятки осторожно коснулись пола, слабость не ушла. Она боролась за господство что проявлялось в трясущихся коленях, судорожным сокращениям мышц живота и холодном поту на спине.       Ноги все же подогнулись и стукнулись острыми коленями о холодный камень пола. Я был зол, но не подавлен. Чувства были отстраненными, лишь обращая внимание внутрь, я мог их различать. Мой рот шипел проклятья с каждым выдохом. Сиплый вдох сопровождал шелестящий звук моего тела о пыльные каменные плиты. Я полз вперед, обжигаясь холодом и бурлящей ненавистью что кипела вулканом — но не могла извергнуться во вне. Я не позволял.       Совладав с временно отступившей слабостью я смог подняться на ноги. Опираясь рукой на шершавую кладку стены призраком брел вперед. Блуждания во тьме обрели смысл, я почувствовал движение воздуха. Легкие, звенящие контуры сквозняка приносящего свежий воздух.       Едва волочащиеся по полу стопы привели меня к ступеням. Они были высокими и мелкими, я едва мог согнуть колено на нужную высоту не потеряв при этом устойчивости.       Лестница казалась бесконечной, зубы еще чуть-чуть и превратятся в крошку, а я все бреду во тьме спирального подъема. Но пришло время и ей сдать позиции. Солнечные лучи играли звездочками пыли, она блестела переливами света. Как же я хотел увидеть солнце, ощутить его тепло на коже. Увидеть голубое небо…       Шорох раздавшийся у выхода заставил меня напрячь все силы чтобы не издать и звука. Но я не боялся, опасался — да, но страха не было в помине. Осторожно переставляя ноги поднимался выше, все отчетливее слыша размеренные удары сердца и тихое дыхание.       Все еще держась за стену закрыл глаза в блаженстве. Холодный ветер кусал мое тело, белесые песчинки снега жемчужинами переливались в свету. Я боялся ослепнуть, но этого не произошло. Открыв глаза увидел человека привалившегося к стене. Метель засыпала его мелким снегом через дыру в деревянном настиле крыши. Вокруг него были разбросаны обломки деревянной щепы. Он был огромен, широкие плечи и руки увитые мышцами — такое чувство что одно лишь движение и кожа треснет оголяя стальные канаты. Наголо бритая голова с несколькими шрамами что белесыми червями поселились на скальпе. Массивный лоб и нависшие над янтарно-желтыми глазами надбровные дуги. Крючковатый нос с горбинкой что нависал над таким же маленьким ртом с полными — обескровленными губами. Массивная челюсть со скошенным подбородком. Бычья шея и огромный барабан груди. Он был одет в подобие брони и кожаной куртки. Стальной ворот защищавший шею, короткая накидка кольчуги падающая на плечи и оголенные руки закованные в наручи с металлическими вставками. Кожаная броня на груди была пробита арбалетным болтом, чуть выше сердца. Но я отчетливо увидел начало граненного наконечника — болт зашел не глубоко. Широкие штаны опоясанные толстым поясом с широкой клепкой, обмотанные завязками над и под коленом. Высокие сапоги со щитками до колен, и меч в ножнах что покоился на сгибе колена.       Эта огромная гора мяса с интересом сверлила меня взглядом янтарных глаз. Кожа его была бледна, и лишь темные круги под глазами оттеняли её.       Не выдержав немого противостояния я решил сказать хоть что-нибудь:       —Шел я к солнцу, а пришел к залупе…       Он слегка поднял бровь, его челюсть медленно начала движение оголив мелкие белые зубы:       —Это я то залупа? — Голос был ленив, спокоен, словно он не ощущал эмоций. Он говорил медленно, вальяжно, даже как-то иронично.       —Судя по всему да. Ты откуда?       Он поднял взгляд вверх даже не зажмурившись на яркое зимнее солнце:       —Сверху, а ты? — Вопрос был задан чисто по инерции, мне так показалось.       —Снизу, — судорожное движение окровавленной рукой мне за спину закончило первый акт диалога, положив начало гребаной истории…       

***

      Хлопья снега застилали глаза, ноги проваливались по колени, еще пара минут и перестану их ощущать. В очередной раз споткнувшись и упав лицом в кусачий снег я радостно воскликнул. Руки разбрасывали белое полотно саваном укутавшее поле битвы. Я был рад, ведь я нашел труп. Черненная кираса была облеплена кровавой коркой льда, пальцы соскальзывали с промороженных до состояния одеревенения ремешков но мне удалось её снять. Сорвав поддоспешник в виде серого гамбезона я тут же укутался в скрипящие одежды, теплее не стало, но ветер перестал рвать мою кожу. Штаны, сапоги, не побрезговал и исподним — к счастью оно было не загажено — иногда во время смерти и агонии человек склонен к дефекации. Хрен знает откуда я это знаю — ебучий каламбур на гребаном морозе.       Как только я облачился сразу же потопал по своим следам обратно, они были глубоки, но вьюге это было не помехой. Забравшись на внутреннюю стену соединяющуюся с донжоном я карабкался вверх по заметенным снегом каменным ступеням.       —Я вижу ты приоделся. Черный тебе не к лицу.       —Нахуй иди, советчик хуев. — На что здоровяк лишь хмыкнул продолжая сидеть оперившись на стену. Как его еще не замело, непонятно, но рожа его была постной. Не уверен что он испытывает хоть какие-то эмоции в данный момент, ему вообще похуй — судя по застрявшему в кожаной кирасе арбалетному болту.       Привалившись спиной на спиральную стену ступеней ведущих вниз я вытянул ноги вперед и сняв сапоги начал разминать и растирать пальцы на ногах, изредка бросая изучающие взгляды на молчаливого собеседника. Меня интересовало буквально все, что здесь произошло, что произошло внизу, какого хера я оказался прикован к пыточному столу и…       Слишком много что, банальный вопрос — что у него с глазами, янтарно-желтые, зрачок вытянутый — как у кошки, рожа бандитская, вокруг трупы и гребаная метель что готова вот-вот заполнить крепость до краев белым снегом.       Закончив с растиранием онемевших пальцев я бросил это дело, буркнув себе под нос:       —Надеюсь не отморозил…       —Отпадут, отрежешь, новые вырастут…       —Че?       —Ладно, я повторю. Отпадут, отрежешь, новые вырастут.       —С чего бы? — Вопрос сам сорвался с моих губ. Здоровяк смахнул ладонью снег с лысины и снова уставился в дыру пробитую по его словам — им же.       И снова молчание, вой вьюги, тихое дыхание и отчетливый звук бьющегося сердца.       —Что у тебя с глазами? — Он все так же пялился в небо но ответил:       —Мутант я, да и у тебя такие же…       Сердце забилось чаще, я попытался их ощупать но понял что это глупо. Шурша руками вокруг в поисках зеркала или другой отражающей поверхности я поймал себя на том — что совершаю совершенно идиотские действия. Вдруг не подающий признаков жизни желудок заурчал требуя пищи, сосущее чувство под ложечкой заставило меня поверить в реальность происходящего.       —У тебя есть еда?       —Нет, только водка. Будешь? — Все то же выражения лица и иронично пространственный голос.       —Нет спасибо. Здесь поблизости есть еда, кухня там — или склад какой-то?       —Были, но сгорели. Северную башню и спуск на кухню завалило. Скорпионом попали — как только его дотащили…       —Ну зашибись.       Привалившись спиной обратно к стене я начало усиленно думать, еды нет, вода есть — лишь растопить да пить. Одна мыслишка была дельной, пусть где-то внутри я понимал что никогда бы так не поступил — не потому что неправильно — брезгую просто. Но сейчас она не вызывала никаких эмоций кроме глухого раздражения — придется повторить спуск.       —Ты жрать хочешь?       —Да.       —Поможешь труп дотащить, да вниз спустить. Я там видел деревянные двери, столы да и остальную хрень — для роспалу сгодиться, нам бы только огонь развести.       Он минуту изучающе смотрел на мое лицо, он оценивал идею.       —Ладно. — Он плавно поднялся на ноги и молча пошел к краю стены где располагались ступени ко внутреннему двору. Через десяток минут мы затащили по пояс голый труп солдата и начали спускать его вниз по винтовой лестнице. По правде здоровяк его нес закинув промороженный кусок мяса на плече. Я семенил сзади — не знаю откуда силы взялись. Моральной стороной вопроса я не задавался — я хочу жить, как одна из составляющих его тело — ему больше не нужно по понятным всем причинам. Его околевшее плеча и запрокинутая голова все время стучали об стены узкого спуска, стук-стук, шорх-шорх, и лишь мы были единственными живыми обитателями разоренной крепости.       

***

      Я жил еще до рождения, и умер задолго до смерти. Она неустанно, ежечасно стоит за моим плечом. Точильный камень из белой кости с тихим свистом промозглого ветра гуляет вдоль лезвия косы. Ей не важно ни время, ни место, она придет когда вздумается — и в правду нежданный гость.       Каждый хочет править миром. Великие желают объять весь континент загнав его под свою пяту, положить начало великой империи, королевству, государству. Другие — те что попроще, желают контролировать свою жизнь, купаться в злате и объятьях прекрасных дев, сразить врагов и станцевать на их могилах с друзьями, да желательно с кубком пряного вина в левой руке, и мягкой титькой в правой. Опускаясь все ниже и ниже — можно понять что все хотят править миром, но вот границы хотелки стерты и размыты — многие думают что весь мир это лишь то что они видели и знали, но это не так. Один властвует во дворце, повелевает, приказывает и смотрит за горизонт вспоминая бесчисленные вечера проведенные за военными картами и планами. Другой же пропивает останний грош и в пьяном угаре плетётся в бордель — женщины и вино — вот его мир. Третий пашет в поле, и он повелевает всем что находиться на его земле — да и соседскую пашню хотел бы он видеть своей.       Здесь вопрос в том — кто что сможет взять и удержать — что самое главное. Взять может кто угодно. Украсть, заплатить кровавую цену или купить, обманом выманить или же прибегнуть к более изощренным способам — все зависит от ситуации и ума что ей воспользуется. Я много думал об этом, и думаю об этом и сейчас.       Дрова потрескивают в широком зеве камина, отсветы огня шипят гуляя в порывах редкого сквозняка. Тени становятся гуще, длиннее, волшебней — словно ты в театре теней наблюдаешь за жизнью героев и злодеев, за смертью и подвигом. Ты слушаешь историю что поведает старый циркач, пропивший все деньги и реквизит, но полотно таланта он сохранил и огонь ему верный друг и помощник…       —Ведьмак я, ты еще нет. — Глоток за глотком глиняный бутыль опустошался до дна, ржаная водка исчезала в чреве здоровяка с поразительной скоростью. Допивал он третью, но не был пьян.       —Но ты ведь сам говорил что я такой же мутант как и ты.       —Говорил, и сейчас могу это с уверенностью сказать. Никто кроме мутанта не выберется из зала испытаний на своих двоих в твоем то состоянии. Десять дней неподвижного лежания, протекающих мутаций что сжирают все залежи полезных веществ в твоем организме трансмутируя органы. Кожа да кости, а рожа довольная, на мир своими глазами пыжиться будто впервые его видит. На холод плевать, кушать ему захотелось… — Он допил последнюю бутылку и начал сверлить меня взглядом, без агрессии — изучающе. Так словно исследователь наблюдает за трепыхающейся на булавке бабочкой.       —Я, когда с «Ежового Полотна» слез, плакал да землю целовал. А потом морды всем начистить хотел, заламывали меня впятером, пока Злобоглаз меня не вырубил знаком. Ох сука злой я тогда был.       —Зачем все это?.. — Мой голос был глухим, котел со злобой плескавшейся у меня в груди начал медленно закипать. Пар поднимался все выше и выше но не мог пробить кокон холодного безразличия, не мог заволочь кровавым паром глаза отпустив меня за кромку безумия, не мог…       —Причин много, трудно объяснить.       —А ты попробуй. Мы вроде как никуда не спешим, да и делать в общем нехер…       —Кипит оно внутри, да? Можешь не отвечать, я сам таким был. Хочется кричать, крушить, рожу мою наглую начистить да глупость сделать лишь бы избавиться от неё.       —Но я не могу…       —Да, психику корежит знатно. Ты человечину жрешь, от водки отказался. Вокруг смерть и холод а ты угольком на полу рожицы рисуешь — это не нормально.       —Для людей простых ты хотел сказать.       —Да. — Он снова опустил на меня взгляд ища в моих глазах искру понимания, и кажется он её нашел. Я поверил ему сразу же. Я точно, уверенно и бесповоротно знал что я не человек. В ту же секунду как открыл глаза во тьме зала.       —Да, пока что ты не ведьмак. Но уже и не личинка, не кукла без обличия и имени. — Слишком больно давать имя если знаешь, что вероятно они не выживут. Я бы поступал так же, все мы закрылись в кокон и боимся нос сунуть за его пределы, и лишь эмоции и окружение имеют ключ. Зачем давать ключи от врат своего я неизбежной боли? Наверное, я понимал его, но не скажу об этом — зачем давать еще одну лазейку и так протекающей крыше.       Пауза затянулась, он размышлял смотря во тьму потолка, словно ища там звезды что укажут ему путь. Я же перемазывая пальцы в саже рисовал свое лицо на каменной плите пола. По памяти, ища отражение чего-то прежнего. Осколок стекла найденный мной открыл мне меня. Короткий ворс волос на бритой голове, острый нос с горбинкой. Сухие уста, слегка широковатый рот с тонкими губами и ямочкой под нижней губой. Острый подбородок скошенный влево. Острые скулы со впалыми щеками, тонкие надбровные дуги и высокий лоб.       Я долго вглядывался в свои глаза. Лицо ребенка было изнеможённым, слишком бледным, слишком спокойным. Словно мертвецу забыли закрыть глаза. Но это было единственным и человечным во мне, зеркала души кричали о том что я больше не человек. Они бликали во тьме зеленовато-желтыми переливами, янтарной радужкой и острой щелкой зрачка как у кошки. Я долго вглядывался в отражение не моргая, наверное и дышать забыл. Здоровяк мне не мешал, за что я ему благодарен. Лишь под конец он дал мне совет, полезный наверное: «—Не забывай моргать, с людом когда говоришь моргай. Забудешь, да рячиться станешь, они еще больше бояться будут. Страшно им от того…»       И я моргнул, когда услышал его голос. Такой же спокойный и ироничный. Словно весь мир был готов остановиться в любой момент лишь по его приказу. Но остановиться или нет, ему уже все равно, странно и жутко. Но он был живым:       —Я научу тебя ремеслу.       —У меня выбор есть?       —Да.       —Этого достаточно, я согласен…       

***

      Замок был мертв. Однажды здесь был монастырь, послушники древнего культа, тянущего свои корни из иного мира, изначального, родного, жили здесь более шести веков. Не осталось льда их веры, изображений богов или единого идола, молитв и песнопений. Никто их не помнит, а если бы и помнили, то в их числе были лишь стены. Они безмолвны, холодный камень, покрытый изморозью. А под ледяной кромкой старые раны, следы долгих столетий существования, и стерта память о том, кем они были до этого. Горой или же дном пересохшего русла реки, кто знает, да никому не интересно.       Голоса и жизнь вернулись однажды. Они привезли с собой тепло, огонь, пищу. Смех и звуки речи, осмысленной да иногда ненужной. Но вместе со второй волной людей — пришел и страх. Боль, крики и кровавое месиво оставшееся от экспериментов. Запах невиданных прежде трав и эликсиров, порошков и мазей. Бурление роторов и блеск хрустальных склянок, наполненных чудными переливами магии и алхимии.       Затем пришла сталь, две когорты пехотных латников и егерская дивизия «Серая стража». Пол тысячи человек против двух десятков. Орлиный взор видел все. В тот день когда буря лишь надвигалась на горные кряжи Маг Турги он видел серые цепи отрядов что тонкой рекой тянулись вверх по горной дороге. Через две седмицы под его крылом лилась кровь, острые льдинки снега падали на холодную землю. Промозглая каменистая почва обагрялась горячей кровью. Ощущала падение тел, метал брони и наконечники стрел завязали в грязи словно стремились вернуться в недра земные что породили их на свет.       Сражение не продлилось долго, тонкие струи дымов пожарищ быстро затухали, растворяясь в дымке снежной пурги. Кровавые пятна в месиве из грязи и тел превращались в розовое полотно кровавого снега. В горные цепи поднялась полутысяча, вернулось лишь трое. Он долго провожал их своим взглядом, следя за их путем словно провожая их осенив своей защитой. Мощные крылья лопотали об острые потоки холодного воздуха. Круг за кругом зоркий глаз обследовал свои угодья, визжащий клекот извещал об начале пира в честь удачной охоты. Он камнем падал вниз что бы хлопнуть размахом крыльев у самой кромки снега. Блеснуть острыми когтями впившись в теплое мясо добычи.       Буря прошла, подарив долгожданное затишье что так же продлилось не долго…       

***

      —Человеческое тело хрупкая вещь. Сердце, печень, позвоночник, мозг, шея, легкие. Я могу перечислить весь список органов, но есть надежда что ты знаешь их название и назначение. — Получив утвердительный кивок здоровенный бугай, что заложив руки за спину, словно профессор перед слушателями продолжил свой монолог что плавно перетечет в урок.       —Человек состоит из рычагов. Конечности и разум, вот на что мы сделаем упор. Становись в стойку, ноги на ширине плеч, полусогнутые. Устойчивость — сейчас ты должен её ощутить, чтобы впредь не использовать костылей. Никаких стоек и приемов — повторение, рисунок, стиль, называй эту еботню как хочешь — это верная смерть.       —Ты правша? — Этот вопрос был задан таким же спокойным тоном, но я краем сознания ощутил тонкий звон колокольчика тревоги. Но все же кивнул, отвечая на вопрос:       —Ладно, правша так правша. Это мы исправим. Вытяни правую руку вперед, ладонь разверни в мою сторону. Вот так… — Быстрый подшаг, плавное движение и все то же спокойное выражение лица. Легкий щелчок перерос в крик:       —Ах-ха-ы-ы-ы с-с-сука-а-а!       Рука повисла плетью прострелив болью прямо в позвоночник оттуда пробив свой путь в затылочную часть головы подарив незабываемые ощущения. Боль была не слишком сильной, неожиданной, неприятной, но не ужасной.       —Вывих плеча и перелом запястья. Закрытый.       —Зачем блядь? — Я все так же стоял босиком на промерзшем снегу и сверлил своим взглядом лицо мучителя-учителя.       —Никакой ведущей руки, хочешь жопу вытирать, снежок пощупать да в воздух подбросить используй левую. Сейчас ты вправишь себе плече и сам примотаешь поврежденную конечность к торсу. Разверни руку ладонью от себя оставив её свободно свисать.       —Опять что-то сломаешь?       —Не сегодня. — Меня это не слишком обнадежило.       —Зафиксируй её между бедрами чуть выше колена. Дави, не бойся, хуже не сделаешь. — Рука постреливала болью, и я зажал её между бедрами выше запястья боясь его потревожить.       —Теперь левой делаешь упор подмышкой. Не кривись, чем дольше телишься, тем скорее наступит спазм и тогда дядя Лето сделает тебе еще больнее. — Я ускорился, ведь знал что он не врет, та временная отстранённость отошла в сторону. В его глазах поселилась ужасающая меня решимость. Не думал что буду бояться хоть чего-нибудь после пережитого. Но страх, он живет где-то глубоко во мне, он не может взять надо мной контроль но маячит за спиной.       —Теперь распрямляй ноги, медленно…       —Ах-хы-ы. — Он слегка попридержал окончание предложения в то время как я уже резко распрямился, услышав окончание.       —Ну можно и так…       Я трижды перематывал повязку на руке. Длинный отрезок серой ткани полностью зафиксировал мою правую руку наглухо примотав её к торсу. Он бросил мне свой тесак, что в его широкой ладони казался ножичком. Естественно я его не поймал левой рукой. Подобрав его из снега я был удостоен разочарованного цыка сквозь зубы и продолжению лекции:       —Знаешь как пользоваться? — Ирония так и сквозила в его речах, рожа была умаслено-довольной. Наверное ему доставляло наслаждение учить — или то чем бы оно ни было. Ответ сам вырвался из моих уст:       —Острым концом от себя.       —Угу, умник. — Два слитных движения слились в одно, он возник прямо предо мной и тяжесть кинжала в руке сменилась острой болью запястья.       —Да сука еб твою мать! Я ж так помру учитель херов! — Рана была неглубокой, кровь перестала каплями брызгать на белесый снег через минуту но запястьем я двигать больше не мог.       —Ничего не умеешь, ничего не помнишь, идеальный ученик. Рефлексы отсутствуют, не нужно ломать. Хм-м…       —Это сарказм?       —Нет, с чего ты взял?       —Звучит как-то угрожающе…       

***

      —Громко. — Не поворачивая спины тихо прошептал по моим подозрениям очень старый ведьмак. Лишь долгоживущие могут быть настолько ненормальными как в быту так и в экстренных ситуациях. Но иногда, я ловлю себя на мысли что я стараюсь во всем подражать ему. И это вызывает смешанные чувства, их трудно описать да и уловить их отблески в омуте моего я еще труднее.       Кровь медленно сочилась из стесанного указательного пальца. Белесая кость с тихим скрежетом копошилась в чреве замка а багряные капли стекали по старым порткам и тихо шлепались на грязный пол под висящими в воздухе пятками. Услышав голос наставника я более аккуратно начал возиться костью фаланги в замке. Это обучение жизни — таких как мы часто делают козлами отпущения. Нас бояться, следовательно не доверяют — что тянет за собой любую бредятину что взбредет в голову поглощенную замешательством страха. Нас приравнивают к нелюди, чудовищам, маргиналам всех пород и мастей — плюют в спину и спускают собак. Обвиняют во всех бедах и несчастьях, солью следы посыпают да в глаза взглянуть бояться. Не редко нашего брата в темницы на отдых к палачам отправляют, иногда за дело, иногда и нет…       Замок поддался и я плавно соскользнул с цепей что приковали меня к холодной стене.       —В рот не суй, слюна ведьмака в целительных свойствах замечена не была. Держи мазь и бинт, прилипнет к кости сам отдирать будешь. — Споро обработав пострадавший палец дурно-пахнущей, даже бздящей немытыми ногами мазью я осторожно замотал все в марлевый отрез и обошел по дуге повернутого ко мне спиной мастера ведьмака.       На простом деревянном столе происходило таинство приготовления ведьмачьего эликсира. Среди роторов, перегонных кубов и змеевиков тонкой выделки, стояла одна единственная склянка из горлышка которой белесой струйкой поднимался пар.       —Ингредиенты…       —Грибы шибальцы, на литр четыре грамма. Спелые, покрытые ворсом с белыми росинками яда — нейро-токсин, опасен. Кровь гуля, унция. Любой другой трупоед две унции, альгуль полторы — но только после гашения вытяжкой из чемерицы. Настойка нострикса — выпарить до кристаллической субстанции, четверть унции. Добавлять строго по порядку, в конце полученный концентрат разбавить Белой Чайкой два к одному.       —Протекание реакции, техника безопасности…       —После добавления крови гуля состав меняет свой цвет на антрацитово-черный, происходит эндотермическая реакция — норма. Состав сохраняет цвет крови — экзотермическая реакция с последующим взрывом. Опасно, в зависимости от количества используемых реагентов желательно свалить метров на двадцать в наихудшем случае.       —Пробуй. — Он приглашающе мягко взмахнул здоровенной лапищей в сторону маленькой склянки с антрацитово-черной субстанцией. Стенки хрустальной емкости покрылись легкой изморозью, она всегда холодная.       —Снова башка раскалываться будет… — Произнес я это шепотом, пока под внимательным взглядом Лето не выпил залпом емкость. Глотал я на выдохе, так как водку пьют — он тоже этому меня учил в тот день когда я позвоночник сломал тренируя вольты на краю замковой стены.       Обжигающий холод пронесся по пищеводу, он бомбой взорвался в желудке согнув мое тело в три погибели. Спазмы пробили все группы мышц, я ощутил каждый сосуд и каждую вену, артерию и капилляр что ледяной сеткой ударили болью во все клеточки тела. Кровь закапала из носу, я чуть не блевал роняя пену слюны на пол. Желтую, пузырящуюся и противно пахнущую.       —Тебе дать закусить?       —Пошел ты, первое правило приема эликсира: —Все на голодный желудок, еще два дня вывода токсинов и только тогда пища.       —Хорошо. Что ощущаешь?       —Холодно, кровь будто кипит, но холод жуткий. Кожа чешется, слюна обильно скапливается во рту, вкус дерьма на языке. А так в общем ничего…       

***

Свет сменялся тьмой, бесконечный хоровод закона мира. Нежно голубое зарево небесной глади перед рассветом. Горячий пар разгорячённого тела вздымается ввысь белым туманом. Может он станет облаком, частичкой меня что пронесётся над всем миром, сделает круг и вернётся ко мне ночной росой. Однажды, через много лет он намочит мой плащ что покрывалом укутывает мое тело от ночного хлада, я хочу на это надеяться.       Как ночь отступает перед жаркими лучами солнца что несет за собой день, мой страх разочарования так же уходит в темные уголки души. Мир жесток и алчен, грязен и озлоблен. Но я его не видел, и робкая надежда рассветным лучиком освещает мою жизнь.       Эти мысли посещают меня в одиночестве. Рассветная дымка застыла молочно-белым покрывалом среди древесных стволов. Переплетения корней змеиными кублами перекатываются у меня под ногами. Капельки влаги переливами звезд отражают первые лучи восходящего солнца.       Издали послышался рев, жуткий, протяжный. Но он не был чужд этому миру, не тварь копошащаяся во тьме ревет от голода. Статный красавец, длинные сильные ноги, мощная грудь и поджарые бока. Голова на толстой и мощной шее опущена вниз открывая корону ветвистых рогов. Бурая шерстка без малейших крапинок, лоснящаяся грива и алые капли багровой крови на рогах — он дрался и победил. Но из этой схватки ему не выйти живым.       Ноги полусогнуты, стопы вросли в толстый лиственный ковер что тихонько похрустывает ночной изморозью под сапогами. Тонкое древко стрелы мягко ложиться на кайму и с едва шепчущим звуком соприкасается с тетивой. Вдох совпадает с пружинистым подъемом показывая мою фигуру из под прикрытия разлапистой ели. Грудь распрямлена, мышцы живота и позвоночного отдела максимально напряжены. Все замерло — прозрачный воздух и шелест листвы, тонкие лучи солнца играющие всеми цветами радуги на утреней росе.       Выдох, пальцы отпускают натянутую тетиву и она струнной визжит подпевая шелесту разрезаемого наконечником воздуха.       Не было вскрика, не было воя, лишь звук падения пораженного в сердце молодого оленя. Он встретил свою вторую весну, вкусил всех прелестей жизни от кровавой схватки до любви избранницы, сиюминутной и недолговечной победы — как и вся жизнь.       Его круглые и влажные глаза были открыты. Будучи затуманенными дымкой мгновенной агонии они не лишились той эмоции, того животного понимания что все уже кончено. Хищник не охотился на него, он уже впился в податливую плоть шеи поразив его в самое сердце.       —Непонимание, замешательство, ярость и страх. Одиночество. Все мы равны перед смертью.       Ошкуривал я его на месте, внутренности, желудок набитый мхом и тонкими веточками с молодой порослью — все это станет пищей падальщиков. И дня не пройдет как от это место вернет себе первозданный вид. Забросив центнер мяса себе на плечи я бодрой рысью устремился обратно. След в след, звериной тропой к низким горным отрогам. К месту что стало моим домом…       

***

Дыхание, вот что важно. Природа была дьяволом. Договор подписан кровью и человек получил легкие. Дыхание стало необходимым, воздух наркотиком, а последний вздох столь сладким.       Сердце изредка сокращалось разнося своим биением кровь по телу. Я лишь изредка делал тихий вдох и еще через десять минут выдох. Все замедлялось, пульса почти не было, неподвижность могущая перетечь в быстрые серии стремительных ударов визжащей сталью смерти.       Я не люблю медитаций — ведь тогда я остаюсь один на один с самим собой. Нет того барьера что прячет мое я от меня же. Звуки слишком громкие, но отдаленные, запахи слишком яркие но в то же время неощутимы, лишь обращая внимание я могу их понять.       Шесть зим прошло, шесть долгих лет. И вновь, как на пороге смерти, я ощущаю как таю, истекаю мрачными мыслями страшась одиночества. Глупо и бездарно растрачиваю моральные силы на ненужные рефлексии, но мне не дано их контролировать. Разум чист и ясен, решения приниматься в мгновение. Тело сильно и быстро, здорово и пышет юношеской силой — даже излишне. Но душа, или тот уголок подсознания что шепчет по ночам о тайном, сокровенном, кричит от боли одиночества…       Кричит. Эхо водной рябью прошло по тихой заводи. Крик повторился. Кто кричит?       Тьма преобразилась в голубую дымку. Столь яркую, она резала глаз пробивая себе болью путь прямо в черепную коробку, даря невероятный зуд и дискомфорт. Сердце забилось чаще, снимая нагрузку с фантомного сердца в районе живота. Я открыл глаза, но мир не изменился. Он не утратил четкости и в то же время был размыт в призрачной дымке небесной синевы.       Над головой зияла чернота, в нее тянули свои руки призрачные ветви старых древ. Они были прозрачны, но шелест листвы, пение птиц и запах, словно призраки прошлого пробившие себе путь в реальный мир.       Крик повторился.       Запрокинув голову в высь пустоты, что беззвездным морем нависало над головой я увидел сколотый пик Южной Башни. Она торчала грудой костей — белесым памятником из камня и древа, обелиском былого величия. Там наверху, кричал птенец. И эхо его плача казалось бы сотрясало реальность. Страха не было — как и раздумий.       Камень за камнем, упираясь стопами и пальцами ног я забрасывал свое тело все выше и выше сражаясь с ветром и высотой.       Что отличает человека от чудовища, и чудовище от животного. Чудища да монстры, не плод эволюции данного мира — как и люди они пришли сюда издали, из другого мира. Человек, при всей его тяге к созиданию, самопознанию и призрачной доброте — та еще тварь. Люди лесной пожар на теле мира, вирус чумы, паразит — мы льем кровь, сжигаем города и топчем поля стальной поступью легионов.       Люди как и чудовища — делаться на два типа: —Разумные и нет, но иногда не понятно кто опасней. Бездумная машина убийства, или разум зараженный идеей.       Животные же просты и понятны — инстинкты, страх перед неизведанным, простота…       Среди разрушенного ветром гнезда я увидел большую, несуразную голову с маленьким клювом что держала тонкая шея. Птенец дергал маленькими крылышками, кричал разинув желтоватый клюв и слепо шарил белесыми глазками в поисках матери. Я понял все сразу, она не вернется…       Слишком тихо было в последние дни, ни крика, ни клекота, ни лопочущих на ветру широких перьев.       Птенец ослеп, от голода. Ему не выжить. Чаши весов неумолимо сдвигались на мрачный конец завершения истории жизни. Милосердней его убить, лишить страданий — но не мне это решать. Я слышал крик о помощи, и я помогу — как смогу. Пусть я мутант, но я не тварь — я человек…              Молчание злато — так молвят умудренные мужи, или же те кто устал от бесконечного лепета собеседника. Хотя чаще бранными словами бросаются, да хайло настойчиво просят закрыть.       Но нет безмолвия в натуре человеческой, эльфийской или краснолюдской. Слова все равно рано или поздно срываются дикими птицами с губ неся за собой перемены. Крик бури или же ласковый ветер весны, слова бывают разные — злобой наполнены или же нежностью, решать лишь говорившему да слышащему.       Но слова не желали покинуть мой рот, станцевать на языке подарив послевкусие фразы. Что говорить тем кого не знал но кого хоронил. Двенадцать могил, без надгробий и эпитафий. Мелкие курганы с перекрещенными мечами у изголовий, лишь редкая трава да семя полевых цветов что дали всходы будут последней данью им — стоявшим на страже люда простого.       —Еще ни один ведьмак не погиб в своей постели — горькой радостью вы погибли среди друзей и товарищей…       Имен не было, это ненужно, несущественно и лживо. Когда ребенок становиться ведьмаком ему дают имя, хорошее или плохое, смешливое или как издевку за особенности характера или внешности — уже не важно. Никто не помнит матерей и отцов, а те — кто помнят молчат — раны бередить лишь сердцу боль привлечь да душу в омут сожалений окунать.       —Он не вернулся, вторая зима прошла, оттепель вот уже третью седмицу как пришла. Да и не знаю вернётся ли он, может сгинул где по дурости своей аль злобе людской.       Я присел на корточки рядом с крайней могилой, она была самой восточной. На неё первым падал свет рассвета и распустились первые цветы. Она принадлежала самому молодому ведьмаку — ему было столько же, как и мне сейчас — шестнадцать зим. Всю жизнь готовиться выйти на большак, терпеть боль, голод и слабость неведенья — что же там за порогом. Но встретил он смерть что переступила порог его дома.       —Мне не чем отдариться, пусть я и взял то что не принадлежит мне. Твоя броня в хороших руках, по крайней мере мне хочется в это верить. Я клянусь, за каждую вещь без спросу отнятую у тебя я подарю тебе истории. О мире и странах, королевствах и княжествах. О далеких горах и чудных лесах. Я расскажу тебе о море и солнце, о соленом бризе далеких портов и кораблях бороздящих океаны. Спасибо…       Весенний цвет зелеными почками усыпал ветки деревьев, редкая молодая трава пробивалась нежной зеленью среди сухого разнотравья пережившего зиму под толстым слоем снега. Редкие птицы грелись в лучах светила издавая переливистые трели и лишь сокол, витающий в облаках не мог видеть сколь прекрасен мир. Как иронично — владыка неба, что в выси созерцает мирские дела — слепец. Он молод и силен, его клюв еще не стерт об кости поверженной добычи, среди жестких перьев цвета черненной стали изредка пробивается легкий пушок детского оперения. И два омута затуманенных белесой дымкой глаз изредка мерцают янтарем расплавленного злата.       Я был готов отдать ему все, и он расплатился сполна пусть я и не требовал ничего взамен. Он смотрит на мир моими глазами, а я летаю под пером его крыльев. Я дал ему имя, он дал мне избавление от одиночества. Это был мой первый шаг к свету человечности…       

***

      Подсохшая грязь тропы изредка хлюпала под сапогами, кольчужная куртка осела на плечи да два меча висели за спиной. На шее толстая цепь из чистого серебра падала на сухую грудь, не погодам развитого юноши. Юноши — но лишь по тому что первый пушок пророс над верхней губой, лик его был бледен словно у мертвеца, короткие пряди волос и шрамы тянущиеся через бритые виски. Острый нос с несколькими горбинками переломов да тонкие губы. Волосы были прямыми, слегка вьющимися, но этого нельзя было заметить, лишь их цвет — цвет разбавленного молодого вина, цвет крови в воде — да с проседью.