Твой последний шазам

Тоня Из-за плотно задвинутых штор на небольших квадратных окнах в доме царил полумрак. Амелин включил свет, но с его тусклым свечением едва ли стало лучше. — Всё, что найдешь в холодильнике — твоё, — сказал он изнывающему от голода Лёхе. — Только понюхай сначала. Кто знает, сколько это там валяется. — Я сейчас что угодно готов сожрать, — Лёха кинулся на кухню. Мы с Якушиным оставили рюкзаки у входа под вешалкой. — Не волнуйся, — заверила я Амелина. — Мы попьем и уйдем. После того, как он увидел Якушина, между нами снова повисло напряжение. Но руку Якушину при встрече он пожал и даже пошутил что-то про моё падение в крапиву. После чего как ни в чём не бывало принялся заливать, что ему придется остаться в деревне ещё на несколько дней, чтобы решить какие-то формальные вопросы, связанные с домом, и что он понятия не имеет, зачем «Тоня всех переполошила». — А это что? Компот? — Лёха вытащил из холодильника большую эмалированную кастрюлю. — Можно? — Там всё можно, — Амелин достал с навесной полки три стеклянных стакана и широкую кружку. Стаканы поставил на стол, а в кружку засыпал столовую ложку соды, залил водой из чайника и перемешал. — Давай спину помажу. — Обойдусь. — И что, водку тоже можно? — не унимался Лёха. — Тут на три дня запоя. — Пей, что хочешь. Я всё равно от неё дохну, а так бы не помешало. Амелин сунул чашку в руки Якушину. — Протри ей спину. А то ночью спать не сможет. Якушин озадаченно посмотрел в чашку, на меня, затем отставил её на стол: — Надумает — сама намажется. — Давайте я, раз никто не хочет, — предложил Лёха, закончив разливать компот по стаканам. — Разбежался, — мне было не до шуток. Ожоги прилично зудели, а мутное поведение Амелина раздражало. Но Лёха похоже этого не понял. — Ладно. Тогда на «камень, ножницы, бумага». Кто выиграет — будет мазать, остальные держать. Якушин тупо заржал. И я поняла, что если я останусь, глум с чашкой продолжится. Просто забрала её и ушла в комнату. Это была большая прямоугольная комната с обоями в цветочек и фотографиями на стенах. Рядом с деревянной кроватью стоял покрытый кружевной салфеткой комод с десятком фарфоровых фигурок вокруг траурной фотографии бабушки. За платяным шкафом виднелась белая дверь, с другой стороны от неё — занавешенное простынёй зеркало. Я подошла к фотографиям. Не знай я их историю, решила бы, что это самая счастливая в мире семья. Мужчина с кудрявыми волосами и черными как у Амелина глазами, молоденькая хорошенькая девушка, держащая за руку маленького белокурого ангелочка, и серьёзная женщина с узким худощавым лицом. В комнату едва слышно вошёл Якушин, остановился за спиной и негромко спросил: — Он тебе тоже про дом наплёл? Что ему из-за него тут сидеть нужно. Я неопределённо пожала плечами. Объяснять, что на самом деле произошло, и что я ничего не знаю, не хотелось. — А вот Алёна нам другую историю рассказала. Я насторожилась. — Алёна тут при чём? — Она хорошо его знает. Называла Костей. — И что такого особенного она вам рассказала? — я развернулась к нему и увидела, что в дверях стоит Амелин. — Словно мухи, тут и там ходят слухи по домам, а беззубые старухи их разносят по умам! — с ясной улыбкой то ли пропел, то ли проговорил он. — Тогда рассказывай сам, — сказал ему Якушин. — Только честно. Амелин картинно прошагал через всю комнату, сел на стул и, запрокинув голову, с вызовом посмотрел на нас: — На самом деле ничего такого, — тон его сделался притворно беспечным. — Какой-то дурень в карьер по пьяни навернулся. Сплошь и рядом такое происходит. У Милы знакомый с эскалатора свалился. Просто шёл и под ноги не смотрел. И это днём в метро. А тут темнота, лес и дороги отвратительные. — Костя, — я насторожилась. — При чём тут ты? — Знаешь, вот и я тоже самое полицейским сказал: "При чем тут я?" Какая-то глупость, честное слово, — он развел руками. — Тому парню двадцать три и у него разряд по дзюдо. Якушин с непроницаемым лицом подошёл к окну, отодвинул тюлевую занавеску и выглянул во двор. — Ты там был? — спросила я. — Раз полицейские пришли к тебе, значит, не просто же так. — Просто так, — с чистосердечным изумлением Амелин распахнул глаза. — Просто взяли и пришли. С самого утра как вломились. Часы на кухне разбили — так дверью хлопнули. Паспорт забрали. Если бы я его не знала, то с лёгкостью могла купиться на это пылкое заверение. — А что говорит Алёна? — я посмотрела на Якушина. — Да, — с деланным любопытством Костик склонил голову набок. — Что говорит Алёна? — Говорит, что друзья погибшего парня заявили в полиции, будто это он его столкнул, — Якушин кивнул на Амелина. — Подробностей она не знает, но за день до этого у них конфликт вышел на карьере, а потом Костя пришел к нему и устроил целый спектакль на весь коттеджный поселок. Так? Амелин продолжал улыбаться: — Ну, почти. Только не спектакль, а шоу. На мне была маска, ремень, за спиной баллон опрыскивателя с кровью, в руках стальной брандспойт, а в наушниках Кейв. И до тех пор, пока Гриша за мной не погнался, выглядело это шикарно. — Видишь, Тоня, ты о нем волнуешься, всех на уши подняла, незнакомого человека заставила тащиться чёрте куда, а он опять дурку включает и паясничает. Ты как хочешь, а я пошёл. Мне даже не интересно, что он выдумает дальше. Якушин направился к выходу, но Амелин оказался быстрее и заслонил собой дверь. — Ну ладно. Чего ты сразу? Мы ведь спокойно могли обойтись без этого. Пошли бы погуляли или просто поболтали. Я вот считал, что Тоне не нужны проблемы, не хотел её расстраивать, но ты решил по-другому. Последние слова прозвучали угрожающе. — Да ты сам одна сплошная проблема, — изо всех сил стараясь сохранять рассудительное спокойствие, Якушин смерил его холодным взглядом. — А я вот реально не понимаю, что за кипиш, — Лёха небрежно отодвинул Амелина в сторону, освобождая проход. В одной руке у него был большущий бутерброд, в другой — чашка. — Ну мало ли кого в чем обвиняют. Я почти всю зиму в отделении проторчал. Отписки разные строчил. Всё это фигня. Пусть сначала докажут! Главное — ни в чем не сознавайся и не трепи лишнего. — Костя, — взмолилась я. — Можешь рассказать всё по-человечески? По-честному? Я уже ничего не понимаю. — Хорошо. Только сразу предупреждаю, — Амелин обошёл парней и пристроился у подоконника. — Это не прикольная история, а другую я сочинить не успел. Лёха со всего маху плюхнулся на кровать, потом, заметив бабушкину фотографию на комоде, пристыженно вскочил и встал посреди комнаты рядом с Якушиным, небрежно опершись о его плечо. — Всё случилось на следующий день после похорон. Мила собралась и должна была с самого утра уехать. Но потом такая говорит: "Пойду искупаюсь, а то всю дорогу по жаре трястись". И ушла на карьер. Но проходит час, полтора, её нет. Я забеспокоился и отправился искать. Ну и нашёл. Там, на карьере. Подсела к этим уродам и уж в хлам. Вся такая весёлая, смеётся, на четвереньках ползает, а они ржут. Типа в карты на желания играют. Но это никакая не игра была, а тупо глум. Только Мила этого не понимала и выполняла всё, что скажут, а девка их одна всё на телефон записывала, — Амелин потупился. Наверное, действительно, не стоило заставлять его рассказывать такое при всех. Но я же не знала. — А Мила — это кто? — пробубнил с набитым ртом Лёха. — Мать моя. — Фигасе! Я бы сразу вломил. — Их там пятеро было. Трое парней и две девчонки. И я просто хотел её забрать. Сказал, что без неё не уйду, ну, и что не хочу с ними ссориться. Но они были пьяные и веселились. А на следующее утро, как только я отвёл Милу на станцию, приехали полицейские и стали выспрашивать, действительно ли я угрожал Грише. Я объяснил, что у нас с ним серьёзные различия в мировоззрении. Тогда они сказали, что те ребята считают, будто это я его столкнул в карьер, и даже написали заявления. Я ответил, что этого не делал. Но они не особо поверили, велели ждать и ушли. Вот, собственно, и вся история. — Нет, подожди, — я присела на край освободившегося стула. — Что ты им сделал? Я же тебя знаю, Амелин. Что ты там устроил? И при чём тут маска, баллон и кровь? — Да ничего я им не делал. Почти. — Ты обещал честно. — Хорошо, — он занавесился отросшей чёлкой. — Я просто выбросил их телефоны в воду. — Все? — Четыре из пяти. Ещё ключи какие-то и очки. — Зашибись, — Лёха заржал. — Отличный ход. И что потом? — Вот как раз то, что было потом не очень интересно. — Амелин! — моё терпение заканчивалось. — Ну, они пытались меня утопить, а я пытался не утонуть. Потом пошёл домой, взял маску и баллон… Нет, правда, это было эпично, — он оживился. — Вся морда этого Гриши была в крови и одежда, и входная дверь, и всё вокруг. Он такой только раскрывает рот, а я ему — струю. Aliud ex alio malum. — Чего? — Лёха перестал жевать. — Одно зло вытекает из другого, — охотно перевёл Амелин. — А хотите, маску покажу? И, не дожидаясь ответа, размашистыми шагами рванул в комнату за белой дверью. Якушин подошёл ко мне и, немного наклонившись, с укоризной сказал: — Ты вроде разумная девушка, а как с ним встречаешься, весь разум заканчивается. Я мигом вспомнила его примитивные подкаты к Алёне: — А что это за прекрасный пёс? А что это за чудесная порода? Или, быть может, это единорог, отбившийся от стада? Якушин недовольно закатил глаза. — Опять он в какую-то историю вляпался, а ты поощряешь. К нему же не просто так всё это липнет… Саша осёкся, потому что перед нами предстал Амелин, но не просто в маске. На его плечах сидела большая резиновая голова белого кролика, а на груди перекрещивались кожаные ремни бандажа в стиле БДСМ с острыми серебристыми клёпками и ошейником под горлом. Кролик был обычный, карнавальный, но выглядел довольно страшно. В уголке правого уха запеклась кровь. — Жесть! — восхитился Лёха. — А кровь-то ты где взял? — Да на свиноферме за бутылку водки два ведра давали, — голос под маской звучал устрашающе. — Но мне и одного было достаточно. — Дай померить, — попросил Лёха. — Алёна подарила, — с довольной улыбкой похвастался он, передавая маску Лёхе, и медленно перевёл взгляд на Якушина. — Она миленькая, правда? — Не то слово, — пробубнил из-под маски Лёха. — Это тоже она? — Саша брезгливо подцепил пальцем лямку бандажа. — Не. Это Милины штучки. Целый чемодан притащила. Реквизит. Она же танцует. Стриптиз. Ты не знал? Хочешь, мы тебе тоже что-нибудь подберём? Как ты относишься к латексным стрингам? — Дебил, — Якушин отпихнул его, но потом рассмеялся. — Самый лучший реквизит, к твоему сведению, это белый халат. — У…у…у, — протянул кролик. — У вас тут становится всё интереснее и интереснее. А где посмотреться можно? — Здесь, — Амелин сорвал с зеркала простыню. — Вот, чёрт, — Лёха в образе кролика испуганно шарахнулся в сторону. — Прости. Я забыл. Нельзя же, когда покойник. Пока душа не улетит. А то посмотрится в зеркало и навсегда останется призраком. — Одним призраком больше, одним меньше. Это не существенно, — Костик завернулся в простыню. — Я даже буду рад, если бабушка останется здесь. Убитому мальчику будет не так страшно. — Всё равно я не понимаю, — Якушин скрестил руки на груди и нахмурился. — Если весь посёлок видел, что ты ушёл, а Гриша остался дома, то почему всё равно обвиняют тебя? — Ну ты чего? — Амелин удивлённо округлил глаза. — Как он мог остаться дома, если за мной побежал? Сам подумай. — Ты этого не говорил. — Ты просто невнимательно слушал. Он погнался за мной, я перепрыгнул забор и смотался в лес. А потом его нашли в том карьере. Доказательств моей вины у них нет, но и у меня нет доказательства обратного. — Если чуваки заяву заберут, то к тебе вообще вопросов не должно быть, — со знанием дела сообщил Лёха и снова отправился на кухню. — А что, если поговорить с этими ребятами? — мне показалось это отличным решением. — Узнать, что им нужно. Хочешь, я поговорю? — Я хочу, чтобы ты поскорее уехала. — Это я уже поняла, — злость на его побег вспыхнула с новой силой. — Здесь не самая доброжелательная обстановка, — поторопился объяснить он. — Лето же. Народу кругом полно. А я им не нравлюсь, понимаешь? — Мало ли кто кому не нравится. У тебя свой дом, свой участок, ты ни к кому не лезешь, а если у них что-то подгорает — пусть идут лесом. — Это не Москва, глупенькая, здесь что угодно может случиться. — И как, по-твоему, я должна спокойно уехать, зная, что может случиться «что угодно»? — я уже прилично завелась. — Либо мы уезжаем вместе, либо я остаюсь. Якушин с интересом наблюдал за нашей перепалкой, пытаясь понять, что остаётся недосказанным. — Хорошо, — Амелин резко встал. — Поедем вместе. Прямо сейчас. Только вещи покидаю, и поедем. Он снова исчез в той комнате. — Слушайте, что за паника? — Лёха вернулся с бутылкой водки в одной руке и коньяком в другой. — Жратвы полно, водка халявная, хата свободна. Вы чего, народ? Люди специально за этим на курорты ездят. Зря сюда по жаре тащились? Эй, доктор, ты что пьешь? — Не нужно ему уезжать, — неожиданно серьёзно произнес Якушин. — Посидит себе спокойно и всё разрулится. А уедет — решат, что сбежал. Ну и понесётся… Забыла, как это бывает? — Вот и я о том, — подхватил Лёха. — К чему торопиться? — Ну, я готов, — Амелин вышел в том же самом виде, даже сумку с собой никакую не взял, только бандаж снял, а на шее болтались наушники. — Всё. Расслабься, — Лёха взял его за плечи и участливо заглянул в глаза. — Так и быть. Мы остаёмся. Амелин непонимающе захлопал глазами. — Утро вечера мудренее, — поучительно сказал Лёха, впихивая ему в руки рюмку. — Я знаешь, что придумал? Мы сейчас поляну накроем. У тебя же столько еды. А уедешь — пропадёт. Вот, доктор меня тоже поддерживает. Посидим, пообщаемся… Алёнку позовём. Правда шансов у него никаких, но это детали. — Не понял? — Якушин всё ещё пребывал в каких-то своих мыслях. — А чего тут понимать? Тебе просто в этот раз не повезло. Если бы я с вами не поехал, у тебя бы точно с ней всё получилось. Саша, ещё в школе избалованный женским вниманием (а в своем медицинском колледже и подавно) несколько оторопел от такого заявления. — Она сюда не придёт, — Амелин отставил рюмку на комод. — Не боись, — Лёха небрежно махнул рукой. — Уломаем. Мне показалось, она добрая и сговорчивая. Так увлекательно про майских жуков рассказывала. — Она сюда не придет, потому что делать ей здесь нечего, — Амелин подошёл и встал передо мной. — Так, что? Едем? Я прекрасно знала это гипнотическое выражение покорного вызова. Мы могли помириться прямо сейчас, но присутствие Якушина и Лёхи всё усложняло. — Знаешь, я, пожалуй, останусь. Мне тут понравилось. Дом такой уютный, повсюду кружевные салфетки, ангелочки на полках и на стенах тоже, в саду яблоки и до карьера недалеко. Но ты, если хочешь, можешь ехать один. — Как один? — Ты какого чёрта от меня прятался? Вопрос застал его врасплох. — Значит, остаёмся? — спросил Лёха с надеждой. — Да! — решительно сказала я. — Нет, — в один голос со мной произнес Якушин и, как бы обозначая серьёзность своих намерений, вышел из комнаты. Лёха тут же встрепенулся, прихватил коньяк и побежал за ним. — Сливаешься даже без борьбы, как последний лузер? А по тебе и не скажешь. С кухни до нас доносилось каждое слово. — Это глупо, — ответил Саша. — Я людям никогда не навязываюсь. Если хотят, они сами ко мне приходят. — А что, так можно? — Так нужно. Послышался звон рюмок. — Это в своём медколледже ты первый парень на деревне, а при адекватной конкуренции — так, третий сорт. Амелин осторожно взял меня за пальцы. — Ты правда хочешь остаться? — Да, — задержав на несколько секунд руку в тёплой ладони, я спрятала её за спину. Мы ещё не до конца разобрались с его позорным бегством. — Ребята тоже останутся. Он подошёл к белой двери и распахнул её. — Можешь ночевать здесь. Маленькая, тёмная комнатка с металлической кроватью под окном и пёстрым советским ковром на полу, посреди которого в беспорядке были навалены старые видео и аудио кассеты. В углу на стопке книг стоял ноутбук с тысячью подключенных к нему проводков. Рядом — настоящий видеомагнитофон. У дальней стены — раскладушка. — Раскладушка моя, а кровать Милина. Но мы можем спать на ней. Парни лягут в бабушкиной комнате. По цветастому покрывалу скользили солнечные блики. На решетчатой спинке кровати висел домашний женский халат. — Я не хочу спать на Милиной кровати. — Но на раскладушке будет тесно. И она скрипит. — Мы с ребятами переночуем на той половине дома. Не положишь же ты их в бабушкину постель. Её дух вряд ли обрадуется Лёхе. — Почему мы не можем просто спать вместе? Просто спать, - он подошёл очень близко, но я отступила и чуть было не раздавила попавшуюся под ногу кассету. — Потому что я тебя знаю. — Ты так неприятно это сказала, будто в том, что я тебя люблю есть что-то плохое. — Дело не в любви. Ты слишком запросто ко всему этому относишься. — Но какой смысл усложнять, если ты меня тоже любишь? Или я просто себе это всё придумал? — Знаешь, если бы я выросла среди проституток, то тоже бы считала, что между сексом и любовью никакой разницы нет. — Зачем ты так говоришь? — Затем, Костя, что ещё час назад ты пытался от меня убежать, а сейчас я должна с тобой ночевать? Это по-твоему нормально? — Я же сказал: просто спать. Вместе. Рядом. Как в Капищено. Я столько раз мечтал об этом. — Доставай ключи! — Тот дом не открывали больше десяти лет. Там горы пыли и грязи. — Вот и посмотрим. — Это плохая затея, — крикнул он мне в спину, но я уже была на кухне. — Мы идём на ту часть дома, — объявила я сидевшим за столом парням. Между ними стояла бутылка коньяка и тарелка со пожухшим зеленым виноградом. Судя по глазам обоих, они выпили уже не одну рюмку. — А что там? — спросил Лёха. — Спать там будем. Нужно убраться. — Ладно, — Якушин согласно кивнул. — Помогу вам и сразу поеду. Расположение комнат на второй половине дома было в точности такое же, как и на половине Амелина, только всё наоборот, словно в зеркальном отражении. Обои и шторы во всех комнатах и на кухне были однотонные — выцветшие и серые от пыли. В большой пустой комнате, точно в Кентервильском замке, темнело не оттирающееся пятно. Мебели не было нигде, кроме маленькой комнаты, в которой обнаружились наставленные друг на друга кровати. — О! — обрадовался Амелин. — Я думал, их выкинули. У меня вот эта была, с царапиной на боковине. Тоня, выбирай её. Она мягкая. И коврик! Смотри! Он вытащил из груды одеял скрученный гобеленовый коврик. — Помнишь, я тебе рассказывал? — Ну что, выносим? — спросил Якушин, подхватив один конец кровати и ожидая, что кто-то из ребят поможет ему её вынести. — Погоди, — остановил его Лёха. — Не ставить же её в эту грязь. Нужно сначала полы помыть. Слышь, Тоня? Давай-ка помой, а мы покурим пока. — Возьми и сам помой, — его наглое поведение начало раздражать. — Я помою, мне не трудно, — спокойно откликнулся Лёха, — только тогда кровати таскать будешь ты. За водой пошли с Амелиным к тому торчащему из земли крану, который, как выяснилось, назывался «колонкой». На улице немного посвежело, в небе появились птицы. — Давай, раз уж ты осталась, ты больше не будешь на меня обижаться? — примирительно сказал он, забирая у меня из рук ведро. — Почему это я не должна обижаться, если я осталась? — Ну, ты же сама сказала, что если уедешь, то обидишься, но ты не уехала. — Я сказала, что я тебе этого не прощу. — Так и есть, а теперь получается, что должна простить. Он остановился, поставил ведро на землю и взял мои руки в свои. — Тебе бы понравилось, если бы человек, которым ты дорожишь больше всего, увидел тебя в унизительном и глупом положении? — Тому человеку, которым я дорожу, должно быть глубоко безразлично, что думают другие, если это унижает меня. — Это ты сейчас так говоришь, — его щёки неожиданно раскраснелись, а в глазах появился блеск. — Ты же гордая, Тоня! Ты очень гордая. Когда ты пришла… Когда постучала в дверь. Я готов был умереть. Правда. Прямо там. Лишь бы ты ничего не узнала. — Вот только не надо, — я подняла ведро, и мы пошли дальше. — Ты сам надел дурацкого кролика и устроил «настоящее шоу». Мне показалось, ты очень горд своим поступком. — Ну почему ты не хочешь понять?! — с выражением глубокой тоски проговорил он полушёпотом. — Я ведь пытаюсь сказать, что мне стыдно за это. — Серьёзно? Что-то я не слышу ни капли раскаяния, — подняв голову, я попыталась увидеть выражение его глаз, но как только я произнесла последнее слово, взгляд его сделался сиротливым и глубоко несчастным. — По правде сказать, пока ты не приехала, я не раскаивался, но теперь просто не нахожу себе места. Сразу, как только увидел тебя у двери. В ту же секунду… Раскаялся. — Слушай, Амелин, если ты боишься, что я узнаю, какой ты придурок, то можешь не переживать, об этом я знаю уже давным-давно. — Правда? — он снова остановился. — И всё равно приехала? Игра продолжалась, но я уже устала от недосказанности и обид. — Просто я соскучилась, — призналась я.— И мне совершенно без разницы, в чем тебя обвиняют. А ещё жаль, что я не видела этого психоделического кролика. Уверена, было эпично. И то, что телефоны ты выкинул — круто. Я бы тоже так сделала. И что за Милу заступился, хоть она и не заслуживает. Знаешь, Амелин, пусть ты и придурок, но, во всяком случае, не козел. А это для парня самое главное. — Для какого ещё парня? — Для моего. Он крепко обнял меня и прижался к щеке. — Давай больше никогда не будем ссориться?