Твой последний шазам

Вита Мы сидим на скамейке в парке ВДНХ. Два часа гоняли на роликах по всему выставочному центру и совершенно выбились из сил. Уже совсем стемнело, и всё вокруг горит разноцветными огнями подсветки: фонтаны, скульптуры, павильоны. Воздух наполнен запахом роз, воды и ещё чем-то неуловимо волнующим. Моя голова лежит на коленях у Артёма, ноги в роликах свисают с края скамейки. Макс укатил за водой. Одной рукой Артём листает ленту новостей, другой гладит меня по голове, и мне жалко, что этот день заканчивается. — Почему кошки мурлычут? — Потому что им хорошо, и они довольны. — Нет, как это у них это получается? — У них вибро-мотор в животе. — Я бы тоже хотела вибро-мотор для мурлыканья. — Зачем? — Ну вот смотри, когда человеку грустно, он плачет. Когда весело — смеётся, но в нашем организме нет ничего, что естественным образом отзывалось бы на высшую степень удовольствия. — У нас для этого язык есть. — Это не считается. Люди всё равно почти никогда не говорят, что они счастливы. Только жалуются, а про хорошее молчат. Как будто это стыдно. — Конечно, стыдно. Умный человек не может быть счастливым. — Думаешь, раз мне сейчас очень хорошо, я дура? — Думаю, я дурак. Просто полный дебил в последней стадии кретинизма. — Из-за того, что тебе хорошо? — Из-за того, что тебе хорошо. Я привыкла считать, что я умная. Все вокруг только и говорили: «Вита умная, Вита умная, Вита умная», как с детского сада началось, так и тянулось всю школу. Я уже и не слушала. Просто привыкла. Но на поверку оказалась, что я совсем глупая, и никакая хорошая память не могла этого исправить. Раньше по вечерам, когда я ложилась спать, Артём специально приходил в комнату Макса, которая находилась над моей и играл на виолончели. Теперь же стоило закрыть глаза, как обступала мёртвая, удушающая тишина. Возможно, если бы я целый день занималась чем-то важным, пережить наше расставание было проще, но ещё пару дней назад счастливое свободное время теперь висело настоящим проклятьем. Странная неприкаянная опустошённость, и сколько я не силилась, никак не могла вспомнить, что делала раньше, когда оставалась одна. Что-то читала, смотрела, иногда рисовала — всё то, что теперь казалось бессмысленным и скучным. По запросу «как убить время?» в Интернете нашлись сотни бесполезных советов: «хорошенько повеселитесь», «займитесь спортом», «сходите в гости», «пофантазируйте». Артём писал про всё, что угодно. Про погоду, про их стройку, про ребят и каких-то девчонок, с которыми они познакомились. Присылал смешные фотографии, ролики и голосовые сообщения. Но не ответил ни на один вопрос и сам и ни разу не спросил: «Как дела?». Казалось, больше он не обижался. Первоначальный недовольный тон сменился на привычный: игриво-задиристый. Однако что-то всё-таки между нами произошло, что-то изменилось, и было ясно, что в точности, как раньше, уже не будет. Всё кругом с утра до вечера плавилось от жары, и только к часу ночи становилось чуть легче. Но я не спала. Лежала, глядя на движущиеся на потолке тени. А внутри, где-то в районе живота, крутилась тёмная всепоглощающая воронка. Никогда не могла толком представить, что в черных дырах не существует времени. Что там пусто и совершенно ничего нет. А на другое утро неожиданно позвонил Ярослав и пригласил меня на свидание. Прежде на свидания меня никто не звал. Артём всегда заходил просто так, или я заходила, а до него у меня ни парней, ни поклонников не было. Мой телефон Ярослав раздобыл у Полины и, хотя его внимание мне льстило, это вдруг оказалось очень обременительным. Не могла же я ему в лоб сказать, что «не свободна». В случае, если он ещё не определился насчёт меня, такое прозвучало бы слишком самонадеянно и неприлично. Поэтому пришлось сослаться на плохое самочувствие, что, в общем-то было, правдой. Он спокойно выслушал, пожелал здоровья, но через час позвонил снова и попросил просто выйти на улицу. Я выглянула в окно. Он ждал возле подъезда с длинной белой розой в руках, и я, растерявшись, застыла, как истукан, до тех пор, пока не подошла мама и не сделала такое лицо, что лучше уж было выйти, чем объясняться с ней. Вместо приветствия Ярослав протянул цветок, но я сразу спрятала руки за спину. — Спасибо. Не нужно. — Почему это? — У меня есть друг. — И что? — То, что я не могу принимать от тебя знаки внимания и подарки. Он глубоко и многозначительно кивнул, сунул руку в карман, достал свой вейп, затянулся и выпустил большое белое облако, окутавшее его с головой. — Ну, и где же этот твой друг? — Уехал загород, но скоро вернётся. Он скептически скривился. — Значит, цветы брать нельзя, а ходить одной на вечеринки можно? — Ты мне не веришь? — Хочу понять, в чём на самом деле проблема. — Я никогда не обманываю. — Приходи завтра к нам на обед, — неожиданно предложил он. — У мамы день рождения. — Что ты? Как я приду? Мы с тобой почти не знакомы. — Слушай, а ты можешь ничего не усложнять вот этими всеми заморочками? Просто придёшь, посидишь, поболтаешь про школу, про книжки, ну всё, что ты мне тогда рассказывала, и уйдёшь. — Нет. Извини, — его настойчивость начала казаться странной. — Я не могу. — А если я предложу заплатить? Я собиралась было уйти, но потрясённо остановилась. — Ты придёшь к нам на обед, а я тебе заплачу. Что скажешь? — Только то, что чувства за деньги не покупаются. — Какие такие чувства? — насмешливо фыркнул он. — Меня они не интересуют. Я предлагаю купить твоё присутствие. Вот и всё. Это не подкат, а деловое коммерческое предложение. Пятерку даю просто за твое появление у нас и ещё пять тысяч, если подыграешь перед мамой, что ты моя девушка. Ничего такого. Просто сделаешь вид. — Ты хочешь, чтобы твоя мама думала, что у тебя есть девушка? — Моя мама очень больна. Рак, рецедив, все дела. Сколько она ещё проживет непонятно. Месяц, два, до Нового года. Я просто хочу, чтобы сейчас она была всем довольна и успокоилась. Полгода назад она выгнала отца. Нет, он сам ушел, но я рад, что она нашла в себе силы послать его. И ей сейчас очень не хватает семьи. Она мне все уши прожужжала, что я должен найти себе приличную девушку. Скромную, воспитанную, умную. Всё время повторяет: "Вот, Ярослав, я умру, и достанешься ты какой-нибудь стерве." А ты ей понравилась. Там, в кафе. Так и сказала: «Вот такую тебе девочку нужно». — Значит, сама по себе я тебе не нравлюсь? — смешно, но я почувствовала облегчение. — Мама права. Мне нравятся бессовестные рыжие стервы. — Но она же узнает меня и всё поймет. — Это не важно. Если и узнает, скажу, что прислушался к её совету. Поверь, тебе не нужно будет ничего делать. Ярослав зашёл за мной на следующий день в половине второго. По дороге он купил букет из белых и розовых гербер и, пока ждали такси, отдал его мне. — Подаришь маме. — Может, нужно было подготовить какой-то подарок? — Для первого знакомства цветов вполне достаточно. На нем была кристально белая футболка без принта и свободные светло-серые летние брюки с подворотами. Часы то и дело поблескивали на солнце, в тёмных очках отражалась дорога. Спину он держал очень ровно, а голову поднятой, однако улыбки я до сих пор не видела. — Что ты сказал ей про меня? — Что у меня на тебя планы. — И мне точно не понадобится её обманывать? — Не понадобится. Не волнуйся. Только вот что, — он сосредоточенно посмотрел. — Она может начать говорить что-то личное: про отца или про их отношения. Не обращай внимания. Просто выслушай и всё. Из-за его ухода она переживает больше, чем из-за своей болезни. Говорит, рада, что ей не придётся с этим жить долго. Маму Ярослава звали Ангелина Васильевна. Она была стройная, красивая и аристократически утончённая. Вероятно, болезнь прибавила ей возраста, но голос звучал совсем молодо. Прежнее чёрное каре оказалось париком, и в этот раз она была темноглазой блондинкой. Встретила она меня необыкновенно приветливо, как старую добрую знакомую. И пусть это знакомство было не совсем настоящим, волновалась я ничуть не меньше. Ангелина Васильевна забрала букет, поблагодарила, чмокнула в щёку и, отправив Ярослава за вазой, пригласила на светлую, отливающую перламутром кухню. В духовке что-то тихо шипело. Вкусно пахло сладким мясом. Застеленный белой скатертью стол был уставлен маленькими тарелочками с закуской. — Первый раз отмечаем дома, — сказала она, доставая из холодильника бутылку шампанского. — Ярослав хотел собрать кучу народа, но я сейчас очень устаю от людей. А тебе рада. Спасибо, что пришла. — Спасибо, что пригласили. Она поставила шампанское на стол: — Такая жара держится. Удивительно. У нас в каждой комнате кондиционер, а дышать совершенно не чем. Если бы не врачи, я бы давно перебралась загород. Обычно мы арендуем виллу в Тоскане, но в этом году много чего изменилось, да и у Ярослава поступление. А ты почему в Москве? — У меня здесь друзья. — Хорошо быть молодым. Всё нипочём. Сейчас бы меня никакие друзья не заставили жариться в этом цементном аду, — рассмеялась она, отодвигая стул с высокой спинкой и приглашая присесть. — Если честно, я ненавижу Москву. И вообще столицы. Все вот любят Париж, а по мне — та же грязь, суматоха и засилье эмигрантов. Это совсем не тот Париж, который описан у Хемингуэя и Ремарка, ещё пара десятков лет, и от него совсем ничего не останется. Впрочем, скоро вообще ничего не останется. — Папа тоже так считает, — сказала я. — Он говорит, что всё разрушается от перенаселения и глобализации. И что из-за разницы в уровне жизни развивающиеся страны захватят весь цивилизованный мир и уничтожат его, как это произошло с Римской империей. — Счастье, что я до этого не доживу, а вот вам не завидую, — Ангелина Васильевна подняла глаза на вошедшего с вазой в руках Ярослава. — Мам, ну хватит, — он сунул в вазу букет. — Мы же договорились не вспоминать сегодня о плохом. Кондиционер работал на полную, но горячие солнечные лучи настойчиво проникали в щели опущенных жалюзи. — Ты прав, — она помахала перед ним бутылкой. — Открывай, будем веселиться. За обедом мы разговаривали о книгах, о кино, и об искусстве в целом, потому что Ангелина Васильевна им интересовалась. Ещё она расспрашивала о порядках в нашей школе и сравнивала со школой Ярослава. Затем вспоминала, как они ездили кататься на лыжах в Альпы. Мы ели утку и пирог с мясом. Ярослав же всё больше молчал, но чуть позже, когда играли в Имаджинариум, развеселился и даже смеялся. Он очень старался развлекать её, хотя было видно, что даётся ему это непросто. И я вдруг совершенно отчётливо поняла, почему на самом деле он позвал меня. Ведь, если бы с ними никого не было, они бы снова и снова говорили на свои тяжелые темы с болезненным прошлым и пугающим будущим. Но потом у Ангелины Васильевны зазвонил телефон, она посмотрела на экран, несколько секунд колебалась, после чего взяла трубку и, извинившись, ушла в комнату. — Всё нормально? — спросил Ярослав. — Всё отлично. У тебя замечательная мама. — Я знаю, — он едва заметно улыбнулся. — Почему на свете живёт столько людей, недостойных жизни, а хороший, добрый человек, который всю жизнь старался только для других, должен умереть? Я бы хотел верить в Бога или ещё кого-нибудь всесильного, но, увы, не получается. Ангелина Васильевна вернулась с каменным лицом, расслабленная лёгкость исчезла. Она снова выглядела несчастной и больной. — Пойду полежу, — сказала она. — Устала. — Этот звонил? — зло спросил Ярослав. — Вы тут справитесь без меня? — Ангелина Васильевна нарочно проигнорировала его вопрос. Я встала, поблагодарила её и быстро попрощалась. После свежести их квартиры уличный воздух обдал жаром. Ярослав отправился провожать меня до метро. — Она не хочет ни с кем общаться. С друзьями и знакомыми. Ни с кем. Стесняется того, как выглядит, и того, что у нас произошло. Раньше все только и твердили ей, что мы идеальная семья и что это её заслуга. И это правда, потому что отец всегда из неё веревки вил, а она принимала, как должное. — Ты его не любишь? — Ненавижу. Ему всегда было на нас плевать. Просто она этого не замечала. Не хотела. Для него только работа и друзья что-то значили. Чужие люди и то важнее. Ради них мог в ночи куда угодно сорваться. Поэтому все вокруг считают его «чудесным человеком». Он им всем помогает. А мы с мамой так, типа общественной нагрузки. Главное, чтобы не хуже, чем у других. Ладно, тебе это не интересно. Последнюю фразу Ярослав сказал твёрдо обозначая, что разговор окончен. Удивительно, что он вообще со мной об этом говорил. Такие люди обычно не отличаются откровенностью. В этом он напоминал Макса, но, если Макс до сих пор оставался для меня загадкой, Ярослав был частью привычного и понятного мне мира. Мира успеваемости, оценок, родительского одобрения, домашних стен, самодисциплины, амбиций, перспектив и внутреннего одиночества. Мы словно принадлежали к одной касте и многое понимали без слов. — Придёшь ещё? — с надеждой спросил он. — Нет, извини. Было здорово, но всё равно получается какой-то обман. И мне стыдно. Он тяжело вздохнул. — Ты такая странная. — Дело не только в твоей маме. — Ах, да… У тебя же какой-то там друг, — он криво ухмыльнулся. — А хочешь, я сам с ним договорюсь и возьму тебя на некоторое время в аренду? — Он не согласится. — Это только вопрос цены. — Для него деньги не имеют значения. — Теперь я ещё больше сомневаюсь, что твой друг на самом деле существует, — язвительно сказал он, после чего взял за руку и потянул за собой. — Сейчас я тебя кое с кем познакомлю. Мы перебежали дорогу в неположенном месте и нырнули под бело-зелёную вывеску химчистки. В просторном зале с двумя прилавками сильно пахло химикатами и пластиком. Посетителей не было. За одним прилавком торчала низенькая, как грибок, женщина, перед ней лежал сканворд, она глянула на нас из-под сползших на кончик носа очков и вернулась к своему занятию. За другим спиной к нам стояла фигуристая девушка в белом халате с высоко забранной копной рыжих вьющихся волос. Увидев её, Ярослав немного замешкался и притормозил, как если бы неожиданно передумал. Но потом всё же подошёл. — Привет. Девушка обернулась. Удивлённо округлила глаза и обрадованно заулыбалась. Потом словно догадавшись о чём-то, кивнула: — Что? Сюрприз? — Вообще-то да, - ответил он. — Мы с ней поменялись, теперь она на две недели поехала на дачу маме помогать. — Понятно. — Значит, мне ты не рад. — Тебе я всегда рад. Это Вита, — представил он меня. — А это — Зоя. Моя одноклассница. — Бывшая, — поправила она. — Очень приятно, — сказала я. — Мне тоже, — девушка широко улыбнулась, и в её взгляде я уловила любопытство. — Зой, — Ярослав опёрся обеими руками о прилавок. — Скажи Вите, что я люблю твою сестру. — Что? — Зоя нахмурилась, пытаясь вникнуть в смысл его слов. — Лучше бы ты сам это Нине сказал. — Обойдётся. Пока на коленях не приползёт прощение просить, не скажу. — Она не приползёт, — засмеялась Зоя. — Она такая же упрямая, как и ты. — Прекрасно, — он резко выпрямился. — Тогда пусть страдает. На следующий день, не взирая на мой отказ, Ярослав зашёл снова, что для Москвы и человека, не имеющего далеко идущих планов, было вдвойне странно. Однако на этот раз цветов он не принес и в гости тоже звать не стал. Сказал, что хочет просто погулять и я, выбирая между иступленной маятой в духоте квартиры и возможностью «убить» пару часов, выбрала последнее. Мы поехали в зоопарк. Днём в будний летний день людей там оказалось немного. Солнце нестерпимо жарило, и животные в изнеможении прятались в кустах, под корягами, а у кого были домики или норы и вовсе не вылезали оттуда. Один только жираф, выпрашивая у посетителей еду, чувствовал себя прекрасно. Ещё удалось увидеть слона со слоненком и семейку горилл. А дольше всего проторчали возле весело суетящихся возле большого водоёма енотов, но когда один из этих симпатяг на наших глазах поймал и съел воробья, всё очарование дикой природы исчезло. Ни о чем особенном мы не разговаривали, только о том, что видели. Каждый ходил в своих мыслях. Но неловкости не было. Ярослав оказался отличным компаньоном в «убивании времени» для того, кто не может отключить мозг. Мы не веселились, не чувствовали себя беззаботно, но, если бы были деловыми партнёрами, наверное, хорошо бы сработались. Невольно я сравнивала его с Артёмом. Наверное, потому что он тоже хорошо выглядел и вёл себя, как человек, знающий себе цену. Но на этом их сходство заканчивалось. Ярослав был очень спокоен и как будто равнодушен ко всему, тогда как из Артёма энергия била ключом. Он не мог просто идти рядом и молчать, всегда что-то рассказывал и шутил, дурачась и привлекая внимание прохожих. А если вдруг кто-то долго засматривался на нас, мог запросто бросить что-то вроде: «Привет! Как дела?». О личном мы с Ярославом говорили немного, урывками, и лишь когда нужно было заполнить паузы скучного ожидания. В вагоне метро: — Почему вы поссорились с Ниной? — Потому что она дура. — Но почему тогда ты её любишь? — Потому что идиот. В кассе за билетами: — Зачем тебе быть филологом? — Это моё призвание. — Филологи зарабатывают копейки. — Мои родители нормально зарабатывают. — Нормально для чего? — На еду хватает. — А разве вы не духовной пищей питаетесь? Возле клетки с попугаями: — Ты часы для красоты носишь? — Для себя. — Но ты на них не смотришь. — Мне достаточно, что другие на них смотрят. В кафе, пока нам несли салаты: — Этот твой мифический друг — одноклассник? — Сосед. Ему двадцать. — И что он? Учится? Работает? — Вообще-то он музыкант. — В переходах играет? — Сейчас нигде. — Всё ясно. Саркастичность Ярослава меня не смущала, Артём иногда и похуже мог высказаться. Злило только, что, не зная Артёма, Ярослав постоянно отпускал о нём небрежные, высокомерные комментарии. Поэтому я старалась лишнего не рассказывать и новых поводов не давать. — Куда завтра пойдем? — спросил он возле подъезда. — Это мама тебе сказала меня развлекать? — Нет. Но ты ей понравилась, и она думает, что у нас всё серьёзно. — Тогда зачем ты меня зовёшь? — Просто. Ты мне подходишь. — Для чего? — Для того, чтобы проводить время. С тобой интересно. — Но мы почти не разговариваем. — И это прекрасно. За всё время ты ничего не сказала ни про маникюр, ни про подруг, ни про Инсту. Зато знаешь слова: детерминация, плюрализм и семантика. Ты не ноешь и ничего не просишь. Я же вижу, что тебе одиноко, и мы можем помочь друг другу. Короче, думай. Я позвоню. А когда я вошла в свою комнату и стянула влажное платье, внезапно накатило такое странное чувство, словно меня всю изнутри переворошили и оставили в беспорядке. Легла прямо в трусах и лифчике на пол. Внизу было прохладнее. Минут двадцать так лежала. Потом взяла телефон и написала: «Любое наказание должно быть равноценно совершенному поступку, иначе оно становится ещё худшим злом. Из-за того, что ты не отвечаешь, мне хочется сделать что-нибудь плохое. Что-то, что заставит тебя понять, как ты несправедлив. Пожалуйста, давай просто поговорим». Отправила и решила, что если Артём не ответит, то приму приглашение Ярослава и буду искать способ убить не время, а разрушительные мысли. Раз в одном блоге я прочла, что любовь — самое большое заблуждение человечества. Иллюзия, обман, вирус, который завладевает тобой, и ты делаешь такие вещи, которые в трезвом уме никогда бы не сделал. Тогда я возмутилась и даже собиралась поспорить, теперь же не знала, что и думать. Мне приснился Артём. Очень ярко и отчётливо, как если бы всё происходило наяву. Мы сидели в плетеных креслах на широком балконе Полины высоко над городом. Артём в баскетбольной майке, трусах и своих высоких шнурованных ботинках, закинув ноги на стеклянный столик. На животе у него лежал белый пушистый крольчонок. Я в лифчике и трусах держала сложенный зонт. Мы подставляли лица солнцу и нежились в его лучах. — Мне приснилось, — сказала я. — Что ты обиделся на меня и уехал. — Насовсем? — Просто кинул меня в черный список и пропал. — Что же ты такое ужасное сделала? — Не помню. — И что потом? — Потом — ничего. Мне стало грустно и очень страшно, поэтому я проснулась. — Это значит, что ты от меня что-то скрываешь и боишься, что я узнаю. — Вовсе нет. Он протянул руку и накрыл ей мою. Кролик затряс ушами. — Это значит, что я боюсь, что ты исчезнешь. — Я сам этого иногда боюсь. — Хорошо, что это только сон. — Просто будь рядом, и я никогда не исчезну. — Просто если собёрешься исчезнуть, забери меня с собой. Мы переплетаем пальцы, кролик соскакивает на пол, солнечные лучи просвечивают нас насквозь. Спала я минут десять, но проснулась с чувством облегчения и бодрости. Поднялась с пола, после чего взяла телефон и удалила своё последнее сообщение. — Представляешь, — мама снова была взбудоражена новостями из Интернета. — Двое подростков в Мытищах провалились в неработающую шахту лифта и погибли. — И чего? — А то, — она многозначительно выдержала паузу, — что с подростками постоянно что-то случается, а ты взяла моду шастать повсюду с утра до ночи. — Я не подросток. — А кто же? — Вот сама подумай, что может заставить меня полезть в шахту лифта? — Всё равно, — мама тяжело вздохнула. — Ты почему-то считаешь, что ты взрослая, а ты не взрослая. И от этого происходит много неприятностей. Вот эти ребята тоже, наверное, не думали, что сорвутся. Просто вы всегда сначала делаете, а потом и думать бывает поздно. — Мам, ну почему ты всё время выискиваешь какие-то неприятные вещи и потом весь день переживаешь из-за них? Из-за того, к чему ты не имеешь отношения и чего изменить не можешь? — А тут и выискивать не нужно. На каждой странице: война, упадок, болезни и нищета. Мир превратился в полный хаос. Поэтому я хочу, чтобы хоть дома у меня было спокойно. — Всё спокойно, мам, — я обняла её за плечи. — Со мной ничего не случится. Правда.