Твой последний шазам

Тоня Есть люди, которые радуются всему подряд. Такой Петров. Стоит ему увидеть как-то по-особому сверкнувшую каплю дождя, причудливо изогнутого червяка на асфальте или обычную изморозь на оконном стекле, он так счастлив, словно это самое прекрасное, что могло случиться с ним в жизни. Но я считаю, глупо радоваться всему подряд. Когда у тебя постоянно «всё прекрасно», к этому привыкаешь. Если питаться с утра до вечера только конфетами, сладости не почувствуешь. Что-то по-настоящему хорошее и приятное не может быть всегда и везде. Его нужно принимать скромными порциями, совсем по чуть-чуть, чтобы в полной мере понять, что же ты чувствуешь и насладиться этим ощущением. Хорошего должно быть ровно столько, чтобы хотелось жить, а плохого… Плохого и так достаточно. Куда ни глянь. В окно яростно долбилась муха. Она так отчаянно и призывно жужжала, что мне пришлось встать. Рассохшиеся деревянные рамы с облупившейся белой краской и паутиной сто лет никто не открывал. Кое-как вытянула тугую верхнюю защёлку, с силой дёрнула на себя внутренние створки. Стёкла опасно задрожали. Однако наружу окно распахнулось легко, и счастливая муха исчезла среди густой зелени яблонь. В комнате всё ожило. Взметнулись с потолка остатки пыли, затрепетали на ветру тонкие паутинки, по стенам забегали отражающиеся от стёкол солнечные зайчики. От мысли о том, что Амелин преспокойно спит себе за стенкой, и мне больше не нужно волноваться и искать его, я, на миг почувствовав себя Петровым, улыбнулась. Всё же здорово, что мы вчера остались. Солнце заливало дорожку и повсюду порхали бабочки. Тогда в Капищено мы не понимали, что нам было хорошо. Один только Амелин понимал. А я его не слушала. Босиком, на цыпочках по чисто вымытому полу я прокралась через большую пустую комнату с двумя кроватями по обе стороны от окна. Лёха с Якушиным валялись на них под белыми простынями, как два трупа. Один на спине со сложенными на груди руками, другой лицом вниз, вытянув руки вдоль тела. В воздухе стоял устойчивый запах перегара. Одежда обоих беспорядочным ворохом была свалена на единственном стуле под окном. После того, как я помыла полы, а они собрали и расставили кровати, Якушин вдруг понял, что он уже никуда не уедет. Мы поужинали остатками винегрета и варёной говядиной. Во время еды Лёхе всё же удалось раскрутить Сашу на сопернический спор насчёт Алёны. И пока мы с Костиком болтали, сидя на крыльце, они, прихватив начатую бутылку водки, умотали, а вернулись, когда я уже спала. Очень громко топали, возбуждённо разговаривали и никак не могли успокоиться. На улице стояло предчувствие очередного жаркого дня. От земли поднималось тепло, листья, нагреваясь на солнце, блестели, воздух ещё был свежий, но уже не лёгкий. Входная дверь Амелина оказалась заперта, и я отправилась во двор. Прошлась по дорожкам, понюхала цветы, поела смородину и крыжовник, заглянула в теплицы. Листья на огуречных лозах пожухли, но на них было полно хорошеньких зелёных огурчиков. А в соседней теплице огромными гроздьями краснели помидоры. Только земля везде была очень сухая. Когда бабушка Амелина сажала всё это, наверняка не могла и подумать, что заботиться о них будет некому. Я нашла шланг и отправилась искать вентиль, как вдруг между кустов возле забора увидела плоское, сморщенное лицо. — Хочешь, Тонечка, яички свеженькие? — послышался скрипучий женский голос. — Прямо из-под курочки… Полчаса назад достала. Тёплые ещё. — Откуда вы меня знаете? — я едва справилась с удивлением. Пожилая маленькая женщина с кудрявым пухом седых волос вокруг головы сдавленно хихикнула. — Да, как не знать? У нас тут все тебя знают. Валентина всё про тебя рассказывала. Какая ты красавица и умница. Как в больницу к Костику ездила и как помогала ему. Нравилась ты ей. — А как вы поняли, что я — это я? — Не так уж и много девочек с красными волосами могут оказаться по соседству. Так что? Дать яички? — Ну, можно, — я не знала местных порядков, а те продукты, что оставались у Амелина в холодильнике, трудно было назвать свежими. Женщина подсказала, где включить шланг и, пока ходила за яйцами, я успела полить обе теплицы. — Ну, как там он? — она передала миску с яйцами через забор. — Так некстати всё это получилось. Мальчик ещё от горя не отошёл и тут на тебе. Этот Гришка сам хорош был. Всех допекал. Рано или поздно что-то да случилось бы. Так что передай Костику — я его не осуждаю. — Вы что, думаете, это он сделал? — Раз люди видели, значит, он. И потом, говорят, Гришка со своими прихвостнями над Милой хорошенько поиздевались. Вот и вступился за эту обормотку. Столкнул парня на свою голову. Ведь у него уже было такое. — Что вы выдумываете? Никого он не толкал. Мало ли что было. Теперь на него все несчастные случаи вешать? Женщина многозначительно покивала. — Вот-вот. Именно так я тебя и представляла. — Вы вообще знаете, что такое презумпция невиновности? — Вообще-то знаю, милая, я в советское время юридический факультет окончила. — Тогда с какой стати обвиняете человека, чья вина не доказана? — Знаешь ли, у нас тут свои презумпции. Есть, например, Валёк, он как напьётся, так давай всем штакетник из заборов выламывать, а есть Стас — с кем поругается, свиное дерьмо под дверь подкладывает. И когда мы находим лепешку на крыльце или видим сломанный штакетник, никакой суд нам не нужен. — Спасибо за яйца. Продолжать разговор было бессмысленно. Я нашла на грядках пустой пластиковый таз и собрала в него огурцы и помидоры. А когда вернулась, на амелинском крыльце стоял мокрый Лёха в трусах и сухой, полностью одетый Костик. — О! Это что? — Лёха сунулся в миску с яйцами, потом в таз. Схватил помидор и, обливаясь соком, запихнул в рот целиком. — Доктора-то походу лечить нужно. Утёрся локтем. Лёха, в отличие от Петрова, не искал «прекрасных» моментов, он просто каждую секунду жил так, будто всё кругом создано для него. — Соседка яйца передала. Тёплые ещё, — я показала Амелину миску. Но он, даже не взглянув, смотрел не отрываясь на меня. — Поверить не могу, что ты здесь. Проснулся — решил, что приснилось. Сделал шаг навстречу, но Лёха шутливо встал между нами. — Может, позавтракаем для начала? — Яйца ещё тёплые, представляете? — я взяла одно. — Кость, а давай положим его куда-нибудь греться и у нас будет цыплёнок? — Ты, что? — испуганно шарахнулся он. — Даже не упрашивай! Завести цыпленка — это огромная ответственность. Лёха громко заржал, забрал у меня миску и передал Амелину.  — Мы положим их греться на сковородку. В руке осталось одно яйцо. — Но это же так интересно — посмотреть, как из ничего появляется живое существо. Костик задержался на пороге. — Нужна правильная температура. Я погуглю. Вставать на завтрак Якушин отказывался, и бодрый, сияющий Лёха участливо кружил возле него. — А говорят, ещё медики пьют, как сапожники. Может, тебе это… Того… Ну, опохмелиться? Якушин натянул на голову простынку. — Уйди отсюда. — Или два пальца в рот. Честное слово, помогает. — Меня скорее от твоего трёпа вывернет. — Как ты с ним общаешься? — пожаловался мне Лёха. — Чёрствый, неблагодарный человек. Я его, между прочим, вчера из капкана вытащил. — Это ведро было ржавое, — подсказал осипшим голосом Якушин. — А, точня…я…я…к, — протянул Лёха, припоминая. — Мы же к Алёнке залезть собирались. Он стыдливо поморщился. — Угу, — буркнул Якушин. — Только это не её дом оказался. — А чей? — Откуда я знаю? Там собака другая была. Как потом выяснилось, — Якушин вылез из-под простынки и приподнялся на локте. — Я ей Малаша, Малаша. А она как бросится… И на тебя. — Серьёзно? — ужаснулся Лёха. — А я чего? — А ты её как пнёшь. Она аж на три метра отлетела. Потом ещё ведром стал лупить. Визг, писк, суматоха. Я у тебя это ведро отнять пытаюсь, а ты ни в какую… Бабка, хозяйка, выскочила. И ты её так покрыл, что она с испугу в доме заперлась. Кажется, полицию даже вызвала. Лёха судорожно потёр виски и присел на кровать. — Что-то я тоже неважно себя чувствую. Я вроде животных люблю… Чего это я? Ладно если бы с мужиками сцепились, а собаку прибить — вообще не моё. Нет, правда, — виновато покосился на меня. — Я люблю животных. Бабку послать мог, а собаку… Может, водка, палёная была? Якушин хрипло рассмеялся и откинулся на подушку. — Ладно, забудь. — Чё, гонишь что ли? — обрадованно догадался Лёха. — Блин, а я повёлся. — Дом мы правда не нашли, — сказал Саша. — Слава богу. — Но ведро было, — Лёха продолжил вспоминать вчерашние. — Ты застрял и не мог из него ногу вытащить. Сдёрнув со стула штаны, Якушин развернул их, недовольно оглядел перепачканные штанины и попросил меня выйти. Костик пожарил на всех толстенную яичницу с помидорами и зелёным луком, очень вкусную, если не думать о невылупившихся цыплятах. Утро было чудесное, и мы, сидя на благоухающей яблоками кухне, без конца смеялись над всем подряд. Занавески с красными маками развивались, птицы щебетали, Амелин не переставал смотреть на меня, горячий пол грел босые ноги, чай с бергамотом никак не хотел остывать, часы на стене стояли, и такой простой радости я давным-давно уже не чувствовала. Неожиданно Лёха спохватился: — А ничего, что мы смеёмся, а дух твоей бабушки, может, ещё где-то здесь? — Ничего, — сказал Костик. — Если она ещё здесь, то ей наверняка тоже весело. У неё хорошее чувство юмора было. Кстати, многие народы веселятся на похоронах. Потому что верят, что человек может вернуться на землю и начать всё заново. Прожить более счастливую жизнь, чем прошлая. Он замолчал, и все задумались. Беспечная лёгкость вместе с паром от чая вылетела в сад. Всю дорогу до карьера Алёна трещала без умолку. Даже Лёха со своими остротами притих. Якушин всё ещё пребывал не в духе, и она с чего-то решила, что рассказ о том, что таракан может жить без головы две недели, поднимет ему настроение. На ней был ярко-розовый открывающий живот топик и лёгкая, полупрозрачная юбка до пят. Она постоянно встряхивала волосами, и я всё думала, что если бы у неё были мозги, то они в такую жару под этими волосами, наверное, вскипели. Шампунь же её действительно очень едко вонял кокосом. И только когда вошли в лес, я, наконец, смогла отвлечься от этого запаха. Сосны в лесу росли высокие и густые. Повсюду из сухой тёмно-коричневой затвердевшей почвы, вылезали их извилистые, змееподобные корни. Какое-то время, непрерывно отмахиваясь от комаров, мы шли, перескакивая через них, а потом стволы неожиданно расступились. Сверху карьер напоминал образовавшийся после падения исполинского метеорита кратер и производил грандиозное впечатление. В его песчаных насыпях гнездились ласточки, а узкие прибрежные полоски песка у воды, точно средиземноморский пляж, были до отказа забиты отдыхающими. Я подошла к краю, и земля под моими ногами посыпалась вниз. — Осторожно! — Якушин резко отдёрнул меня назад. — Спуск там, — Алёна ткнула пальцем в тропинку вдоль склона, словно я полная идиотка и намереваюсь прыгнуть вниз. — Тут и при свете дня навернуться без проблем, — сказала я. — Не удивительно, что ваш Гриша свалился. А у них ещё совести хватает кого-то в этом обвинять. — Так это не здесь случилось. Здесь ещё ничего. Свалишься на песок. А там, где Гриша упал, сплошные камни. Папа говорит, тот карьер и рыть из-за этого перестали, что камней больше, чем песка. Видите Дерево-желаний? Если от него по дорожке идти, то прямиком на тот карьер попадёшь. Хотите, сходим? Якушин стянул рубашку, повесил её на плечо и огляделся. — Что за Дерево желаний? Алёна показала на круглую иву, в ветвях которой развивались разноцветные тряпочки. — Просто Дерево желаний. Не знаешь, что ли? Повязываешь на него свою вещь и загадываешь желание. А потом оно исполняется. Деревенские бабки говорят, это дерево ещё до войны стояло. Может, даже до революции. — И сколько желаний можно повязать? — заинтересовался Лёха. — Да сколько хочешь. — Надо будет опробовать, — обрадовался он. — У меня их много накопилось. — Зря смеёшься, они исполняются. Я сама много раз загадывала. Якушин осуждающе поморщился: — Серость и язычество. — Ну и что? Главное — работает, — Алёна сдёрнула с его плеча рубашку и, едва не врезавшись в поднимавшихся нам навстречу ребят лет четырнадцати, с дурацким смехом побежала вниз по тропинке. Якушин, как полный дебил, погнался за ней. — Какая-то она не особо умная, — сказала я Лёхе. — Ну и хорошо, — откликнулся он, — она же баба. Поравнявшись с нами, ребята замолчали и уставились на меня. А когда прошли, Лёха обернулся им вслед и радостно сообщил: — Оглянулись. — Ага, сто раз. Шутка была абсолютно в духе приколов Амелина. — Зачем мне врать? — На вашу эту эльфо-богиню не обернулись, а на меня будут? — Само собой. У неё же юбка, а на тебе шорты, и они отлично смотрятся. Особенно сзади. На узкой песчаной полосе было полно народа и выбрать место, чтобы разместиться, оказалось не просто. В итоге кинули полотенца между пожилой парой на раскладных стульчиках и тремя женщинами с маленькими детьми. Алёна едва успела раздеться, как Лёха сразу же потащил её в воду. Якушин сначала просто сидел рядом со мной, молча глядя на то, как они резвятся, а потом всё-таки спросил: — Ну и что ты обо всём этом думаешь? — А чего тут думать? — я сразу поняла, что он имеет в виду. — Всё нормально он сделал, ну, может, с маскарадом и кровью переборщил, а так, я считаю, по справедливости. — То есть ты по-прежнему веришь каждому его слову? — Саша недоумённо развёл руками. — Мистика какая-то. Понять, что у женщин в голове, не возможно. — Ты не веришь в его невиновность? Якушин закурил, и пожилая женщина на стульчике громко и притворно закашлялась. Он утопил сигарету в песке и, зачерпнув горсть, медленной струйкой высыпал его себе на ногу. — Мой отец говорит, что в жизни есть две самые бессмысленные вещи: пытаться удержать песок в кулаке и перевоспитывать другого человека. И ты, Тоня, ничего с этим поделать не сможешь. Костя всегда будет таким. — Каким это таким? — У братовой жены — подруга. Вся из себя красавица. В школе отличницей была, а в универ поступила и с нариком связалась. Он не учился нигде, не работал. А она всё жалела его. Учиться бросила, работать устроилась, чтобы деньги ему давать, а он потом её в карты своим друзьям проиграл. — Вот зачем ты мне это рассказываешь? Костик не такой. И вообще, с чего ты решил, что с тобой всё нормально? — А что со мной ненормального? — Якушин посмотрел на меня с искренним удивлением. Ответить было нечего. С ним действительно было всё более, чем нормально. Всё просто-таки идеально. Поэтому вместо ответа я перевернулась на живот, положила голову на руки и закрыла глаза, давая понять, что разговор окончен. — Ты купаться-то собираешься? — спросил он. — Расхотелось. — Тогда я окунусь. На солнце мой гнев разогрелся ещё сильнее. И чего Якушину понадобилось в это лезть? Не верит — ну и чёрт с ним. Лучше бы, как и собирался, уехал с самого утра. Не стоило его останавливать. Меня даже папа так не поучал. Внезапно до моего слуха донеслись громкие голоса женщин, сидевших на широких подстилках по соседству. — Я поначалу и не поняла, что там происходит, — говорила одна. — Ну, молодежь, ну, развлекается. Мы тоже, помню, друг друга в одежде в воду бросали. — А из-за чего конфликт-то? — спросила другая. — Никто не знает. Он же псих, — ответила первая. — Как так псих? — В психушке лежал и даже кого-то убил. Я подняла голову, посмотреть на них. Им было лет по тридцать. С красными от солнца щеками, блестящими носами и забранными наверх волосами. Они пили пиво из банок, а их дети ковырялись в песке. — Какой кошмар! — ужаснулась третья, самая толстая из них. — Почему его сразу не посадят? Таких под замком держать надо. — Это мы ещё на дачах живём, а каково деревенским? — на второй был отвратительный леопардовый купальник. — Оля сказала, что мужики из коттеджей его предупредили, чтобы не высовывался, — сказала блондинка, которая завела весь этот разговор. Она сидела спиной ко мне и возле её бедра стояла открытая банка пива. — Иначе они сами его в карьер скинут. — Ну и правильно. Раз уж власти и законы нас не могут защитить, то как ещё? — высказалась леопардовая. — Только представь, перед тем, как убить того парня, он весь его дом кровью облил. Говорят — жуткое зрелище. — Боже! — ахнула толстая. — Как же теперь гулять? — Я теперь и ночевать боюсь, — блондинка понизила голос. — У меня муж только по выходным приезжает. Сказала ему, пусть забирает нас отсюда, пока этот маньяк здесь. — А ведь и правда, — леопардовая со страхом приложила руку к груди. — Такой что хочешь сделает. Я теперь тоже спать не буду. И за детей страшно. Я встала и, снимая майку, нарочно наступила на их подстилку. Открытая банка пива опрокинулась, пенистая лужа растеклась под попой блондинки. Все трое, чертыхаясь и переругиваясь, вскочили на ноги и принялись собирать свои вещи. — Простите, — злорадно кинула я и под возмущенные вопли ушла купаться, а когда вернулась, женщин уже не было. На их месте кверху животами, прикрыв лица одеждой, разлеглась разомлевшая троица. — Вообще-то Гриша был не очень хорошим человеком, — говорила Алёна. — А если по правде, то плохим. Подлым и злым. О покойниках так не говорят, но мне не стыдно. Он столько гадостей всем сделал. Даже своих друзей ни во что не ставил. Постоянно у них деньги в долг брал и не отдавал. Подставлял по-всякому. Он просто яркий был. Лидер. Поэтому все вокруг него и крутились. И долги прощали, и гадости, и измены. Так значит, Костя ваш друг? — Угу, — промычал из-под рубашки Якушин. — Никогда бы не подумала, что у него такие друзья. — Какие такие? — я подняла стоявшую возле Лёхи бутылку с водой. Лёха встрепенулся, футболка свалилась с лица. Якушин сдвинул рубашку и, прищурив один глаз, проворчал: — Я-то думаю, что мне солнце закрывает. Алёна не пошевелилась. — Какие? — с нажимом повторила я, откручивая крышку. — Адекватные, — нашлась она. — Он же такой… Своеобразный. — А ты не своеобразная? Сговорились они все что ли его обсуждать? — Да я не хотела обидеть, — Алёна, наконец, убрала свой топик с глаз и села, жмурясь. — Просто у него такая мощная аджана, но совершенно разбалансированная. — Что? — я чуть не подавилась глотком воды. — Это чакра. Она отвечает за гармонию со своим «я», интуицию и другие тонкие ощущения. — О да… — насмешливо протянул Якушин. — У Тони непреодолимая тяга к чакрам и прочим тонким ощущениям. Лёха подмигнул. Я собрала свои вещи. — Хорошо вам отдохнуть. — Тоня! Ты чего, обиделась? — крикнул вслед Якушин. Но догонять не стал. Низко склонив голову и подставив голую спину солнцу, Костик сидел на лавочке за домом и склеивал скотчем большие куски пенопласта. Бугристый ожог от вылитой за шиворот одним из Милиных мужиков горячей каши тянулся от плеча к лопаткам, а поверху, словно пытаясь его перечеркнуть, проходило несколько длинных красноватых рубцов. И я, позабыв о том, как ужасно всё это выглядят, несколько секунд оторопело разглядывала его спину. Затем протянула руку и осторожно провела растопыренными пальцами по неровной коже. От неожиданности Амелин вздрогнул, вскинул голову и, выронив свою поделку, тут же поймал мою руку у себя на плече. — Чего ты нервничаешь? Меня это не волнует. — Зато меня волнует, — не оборачиваясь, он притянул мою ладонь к себе на грудь. — Очень сильно волнует. Ты просто не представляешь, как сильно. На груди кожа была гладкая и не такая горячая. На животе тоже. Быстро отдёрнув руку, я подобрала с земли пенопластовую коробку. — Это что такое? — Инкубатор. Температура не должна подниматься выше тридцати семи и опускаться ниже тридцати шести. Он снова прилично зарос, но мелирование осталось только на самых кончиках. — Спасибо, — я села на лавочку. — За что? — Что согласился его сделать. — Ерунда. Я для тебя хоть курятник, хоть коровник сделаю. Могу даже дом построить, — он пристроился рядом и обнял за плечо. — Из пенопласта. — Ты был прав. Все эти люди ужасно злые. Они тебя не знают, а говорят так, словно ты преступник и убийца. Костик насторожился. — С кем это ты разговаривала? Чёрные глаза стали непроницаемыми. — Тётки на карьере обсуждали. Тупые кошёлки. Так и хотелось им врезать. — Говорю же, лучше не ходить никуда, ни с кем не разговаривать и никого не слушать, — он отмер и усмехнулся. — Просто поразительно, какие зелёные у тебя глаза. Особенно, когда вот так свет падает. — Они даже не из деревни были и не из коттеджей, а с дач, с другой стороны. — Надеюсь, ты не будешь пересказывать мне то, что они говорили? Я бы не хотел, чтобы ты такое слушала, а чтобы произносила — ещё больше. Я всю дорогу обдумывала, как спросить его об этом, но на деле вышло очень легко: — Поклянись. Он догадался сразу. — Что не я столкнул Гришу? — Да. — Я ещё вчера ждал, что ты это спросишь. Значит, ты мне всё-таки не веришь. — Я хочу знать наверняка. Когда адвокат приходит к обвиняемому, он тоже всегда сначала просит сознаться. Чтобы всё по-честному было и не случилось ничего плохого. — Серьёзно? Поверить не могу. Ты хочешь стать моим адвокатом? — Костик по-детски рассмеялся и снова стиснул плечо. — Это так здорово! Жалко только, что неправильно. Ведь это я должен тебя защищать. А себя защищать я умею. Это лучшее, чему я научился за всю жизнь. Просто верь мне. Ладно? И тогда ничего плохого не случится.