Коллекция-2020

Часть вторая

      Яку ненавидел.       Иногда себя — за слабость, чаще — тот удивительный образ жизни, в который его затянул Хайба. Со временем, конечно, он привык, разобравшись с новым и приспособив к делу старые навыки, но… Как так можно жить? Это же кошмар! Постоянное движение — за день они могли несколько раз менять города (хорошо хоть не страны); дикое напряжение — бесконечные звонки, почта, блоги, интервью (с большинством разбирался именно Яку); огромная ответственность — из потока предложений выбрать нужные, согласовать, вплести в график и найти время для отдыха (в этом вопросе Яку оставался непреклонен).       Чтó под конец такого «модного марафона» представлял из себя Яку — лучше не знать никому; а вот Хайба всегда улыбался, сиял взглядом и… маскировал тонаком тени под глазами. Но Яку всё-всё замечал и контролировал. Даже в ущерб карьере. И плевать он хотел на деньги, имидж и желания Хайбы.       — Ты себя со стороны видел? — распекал он нерадивого подопечного, разминая тому плечи и шею после перелёта.       — Но у нас… — слабо пытался трепыхаться Хайба, постанывая от кайфа.       — …всего лишь коммерческое фото для интернет-магазина, — ворчливо прерывал Яку, одной рукой массируя Хайбе затылок, другой — листая ежедневник в телефоне. — Перенесут на завтра, не обломятся. Я в договоре этот пункт всегда прописываю.       — Хорошо-о-о, — глубокий вздох; Хайба плохо переносил перелёты и был рад ухватиться за малейшую возможность отдохнуть. — Что на вечер?       — Фанаты, — сквозь зубы чуть ли не ядом плевал Яку. — Забыл, что ли?       Эту часть жизни Хайбы он тоже ненавидел. Потому что фанаты могли! Тянуться руками к своему айдолу, прикасаться и визжать, дурея от счастья и осыпая кумира цветами, открытками, любовью и неприкрытым восхищением: «Лё-о-овушка!!!» — убил бы каждую. Ведь Яку не позволял себе даже анонимно прислать письмо с признанием, что уж говорить о прямом контакте. Зато он частенько представлял себя на месте фанатов, мысленно уходя в своих желаниях за такие грани, узнай о которых, Хайба, наверно, сгорел бы от смущения, взашей выгнав ассистента-извращенца.       А ещё ненависть Яку подкармливали дизайнерские показы, когда Хайбе приходилось переодеваться в считанные секунды, невольно отдаваясь в руки профессионалов, без помощи которых идеальный образ могла испоганить и случайная нитка. И чёрт бы с ними, но Яку всюду чудились жадность взглядов, вольность пальцев, пошлость ухмылочек… Боги! В такие моменты он скрипел зубами, закрывал глаза и сжимал кулаки так сильно, что потом приходилось прятать кровавые полукружия впившихся в ладони ногтей. М-да. На обычных съёмках легче, там Яку, пусть и не вмешиваясь в управление постановкой и руководство моделью, без проблем одёргивал зарвавшихся «творцов» напоминанием не сметь без спросу прикасаться не то что к телу — к одежде. Но чёртов подиум!..       Безвольным телом валяясь на кровати очередного гостиничного номера, Яку частенько прокручивал в голове мгновением вспышек камер и воплей фанатов исчезнувшие дни — не верил, сомневался, охреневал со всего этого и… тихо ненавидел.

***

      Яку боялся.       За Хайбу и за себя. В первую очередь — за Хайбу. Испортят ведь! «Звёздная» жизнь, бесконечные съёмки и тусовки, соответствие имиджу — слава и блеск фэшн-индустрии кого угодно могут заставить свернуть с верного пути. Яку верил Хайбе, не сомневался в нём, просто… уследить за всем невозможно. Да и, скрепя сердце, Яку признавал необходимость оставлять Хайбе хотя бы немного личного времени и пространства. Даже без него, без Яку.       Не вмешиваясь в интимно-личное, Яку тем не менее, вполне себе поднаторев в искусстве конфиденциальности, Цербером оберегал самое дорогое от грязи и мерзости. Его до ужаса пугали папарацци с их горящими предвкушением скандала лицами и нервными статейками в прессе или Сети, когда не удавалось достичь желаемого. Но на провокации Яку не вёлся, на корню обламывая идиотские вопросы и попытки скомпрометировать — себя или Хайбу, неважно: не дождётесь, «гремлин» не дремлет! Но в какие силы и нервы это обходилось — выть хотелось… или напиться.       Яку устал бояться. К чёрту послав мнение окружающих по поводу своей личности, он в особо накалённые периоды технично перетягивал внимание на себя: пару раз даже дебош в общественных местах устраивал, а однажды закатил неприятную истерику, когда особо развязная девица весь вечер пыталась куда-то уволочь Хайбу. Какими глазами на него тогда Хайба посмотрел — ухохотаться! — будто не верил, что Яку на такое способен. Знал бы он, что Яку ради него и без парашюта спрыгнет… это, кстати, не так страшно, как папарацци. По крайней мере, представляя подобное, он страха не испытывал.       Оставалось бояться лишь самого себя. Да, Яку осторожен, но ничто так не сжигало душу, как мысль о том, что Хайба заметит, узнает, поймёт и… отвернётся. Это убивало, но остановить собственнические порывы с каждым днём становилось сложнее. Яку понимал, что долго не выдержит и когда-нибудь сорвётся, но успокаивал себя тем, что ещё не скоро, ещё не выкипела вся опаска. И можно довольствоваться огромной коллекцией фото-видео, случайными или не очень прикосновениями, замаскированными под тот же массаж или необходимость убрать-поправить-отряхнуть, а ещё — улыбками, адресованными только ему.       Да-а, бывали такие моменты, когда время замирало… И никакая шикарная фэшн-съёмка не могла затмить отпечатанного в сердце кадра — эту коллекцию у Яку не отнять никому.

***

      Яку любил.       И самой большой глупостью будет спросить — кого.       Глядя, как Хайба с ошеломительной грацией выходит под дождь и раскрывает зонтик, Яку захлёбывался в приступе отчаяния, жалея, что это не он сейчас тот самый зонтик, ручку которого нежно гладят длинные пальцы. Чёрт бы побрал эти съёмки в естественном стиле! Он тоже может быть радугой, которую вместе пытаются «поймать» фотограф и его модель; Яку даже лужей быть согласен, куда, смеясь и шаловливо отряхиваясь, наступил Хайба.       Потрясающий. Хайба — потрясающий! И Яку утверждает это без оглядки на собственные чувства. Чего у Хайбы не отнять, так это любви к выбранной профессии. Только слепой не заметит, с какими вниманием и страстью он относится к работе: во всём ощущается искренность, вдохновение и желание довести до идеала даже взмах ресниц. Яку обожал это в Хайбе, боготворил и мечтал, чтобы никогда — никогда-никогда! — страсть не скатилась в рутину.       — Ты где визажиста потерял? — привычно ворчит Яку, отточенными движениями поправляя влажную чёлку развалившегося на стуле Хайбы.       — Со стилистом что-то обсуждают, хотят красок добавить, — добродушно хмыкает тот, лениво наблюдая, как Яку роется в косметике, выискивая лак для волос. — Да брось, всё равно сейчас образ менять будут.       Яку чутко уловил нотки усталости в голосе, внимательно посмотрел на Хайбу и понимающе улыбнулся. Модель, конечно, личность публичная, вот только Яку не забывал, что за толпой фанатов и заслуженным вниманием находится реальный человек.       — Тебе нужна перезагрузка?       — Хочу домой, в Токио, — тут же ноет Хайба, не менее чутко определив в интонациях Яку слабину. — И бутерброд нормальный хочу, и в караоке с тобой сходить, и…       — Бутерброд ему! — Яку привычно отвешивает «включившему ребёнка» Хайбе звучный щелбан. — Обойдёшься, у тебя диета. — Вселенская грусть, затопившая самые прекрасные глаза на свете, кровью омыла сердце беспомощного перед такими взглядами Яку. — Ладно, один можно. Но только ночью и под одеялом…       Пока Яку хрипел в объятиях, не к месту представляя, что именно он тот самый бутерброд, который ночью и под одеялом, Хайба соловьём заливался в благодарностях и под шумок, как бы между прочим, напоминал, что давно уже просил организовать совместную съёмку с Алисой.       Безжалостно умолчав о том, что всё давно организовано, Яку сердито зашипел на разошедшегося в эмоциях Хайбу и облегчённо кивнул вовремя появившемуся визажисту. У них ещё будет время расслабиться, обсудить график… а пока Яку озадачится перелётом в Токио.

***

      Боже! Наконец-то. Яку с трудом воспринимал выделенную ему «студию» домом, но она располагалась через пролёт от квартиры Хайбы, а потому — дом. В дверь тут же задолбились. «Помяни свой краш, и он окончательно сдвинет тебе крышу». Яку затрясся в беззвучном смехе и пошёл открывать. У Хайбы были свои ключи (впрочем, как и у Яку), но он их вечно где-нибудь забывал — ну что за разгильдяйство! Заполошный Хайба буквально влетел в едва приоткрытую дверь.       — Смотри, смотри! — замахал он перед носом Яку каким-то буклетом. — Потрясающая реклама нижнего белья! Хочу! Я ещё ни разу…       Яку отключился от трескотни и вчитался в очередное предложение. Ему хватило пяти минут, чтобы зарычать, яростно уставившись на Хайбу, и припечатать коротким «нет».       — Но почему?! В этом нет ничего такого!       Есть. Одна лишь реклама нижнего белья способна довести Яку до инфаркта, что уж говорить о фото- и видео-съёмке с эротическим уклоном. Яку превратился в нерушимую стену: обнажёнка — только через его труп; и нечего возражать, когда заботятся о твоём благополучии.       Он больше не слышал уговоров Хайбы, не замечал, как с каждой минутой тяжелеет его взгляд и поджимаются губы, не видел вспыхнувшей обиды в ответ на сказанные сгоряча слова. Яку умирал от ревности и отчаяния, не в силах остановить ширившийся между ними раскол.       Хайба ушёл, грохнув дверью и заявив, что утром первым же рейсом…       А Яку со своим благополучием может быть свободен.

***

      Хаос в душé и мыслях. Горе и безысходность топили сердце. Яку сидел на его кровати, дышал его запахом и понимал, что это конец. Страшный, поглотивший разум конец… в одно мгновение перевернувший реальность и поманивший поцелуем.       Хайба целовал жадно, отрывисто. А может, это сам Яку? Всё ещё не веря, сомневаясь, не желая выпускать Хайбу из объятий — целовал, будто прощался.       — Я отказался… честно… ты же не хотел…       Словá ощущались бредом, губы Хайбы — приговором.       — Можно?.. Пожалуйста, Яку… можно?..       Можно ли его затащить в спальню и раздеть? Зацеловать до сверхновой перед глазами? Обнять так, словно драгоценность в ладонях держишь? Господи. Да хоть на завтрак съешь!       Хотелось чувств и признаний, но Яку не мог из себя ни слова вытолкнуть. Ему плохо — Хайба почему-то отстранился; ему хорошо — он вернулся, дрожавшим и обнажённым, и ласково заскользил губами по горлу, с такой трогательностью всхлипывая, что Яку стало стыдно. За то, что бревном лежит, когда его тут так бесстыдно хотят. Да-да, возбуждение Хайбы демонстративно упиралось ему чуть пониже бедра, пока нахальные руки гладили, мяли и исследовали всё доступное и не менее возбуждённое.       Вспыхнула мысль, что они не готовы. А следом другая, вопящая от восторга, безжалостно задавила — бери что дают. И рука на члене — пожалуй, лучший механизм снятия тормозов. Яку резко выдохнул, замер, прижался всем телом и обнял Хайбу за шею. Он не хотел закрывать глаза, жаждал увидеть всё! И дрожь ресниц, и нервную улыбку, и сияющий весенней зеленью взгляд. Хайба будто раскрывался, сбрасывая невидимые оковы; тянулся к Яку, не стесняясь выплёскивать эмоции; шептал, как счастлив, как долго ждал…       Это он-то долго ждал?! Ну знаешь! Сейчас вот Яку очухается немного и покажет, ох-х… Хайба перевернул его на себя, усадив на бёдра, медленно провёл ладонями от груди до паха и сжал вместе их члены. Если он надеялся растянуть удовольствие — не угадал. Яку трясло от переизбытка кайфа. Он наклонился, прижался в поцелуе к приподнявшемуся навстречу Хайбе и дрогнул телом, невольно начиная двигаться в такт ускорившим движение пальцам.       Они целовались, до боли сминая губы, но не желая отрываться друг от друга. Они взглядами выражали всё то, что скопилось глубоко-глубоко — на донышке сердца. Они и кончили почти вместе, не сомневаясь, что лучше и быть не может. Только здесь и сейчас.       — Два перелёта… прости… Прошу, не уходи…       Сначала Яку, развалившись на Хайбе и наслаждаясь истомой, не понял, о чём он. Лишь через пару минут, преодолев лень, Яку приподнялся и… Заткнул всколыхнувшееся было возмущение куда подальше. «Пускай поспит… Лё-о-овушка. Чёрт, не дай бог вслух такое ляпнуть!»       Почувствовав, что краснеет, Яку тихонечко фыркнул и с улыбкой на истерзанных губах вернулся к возлежанию на сáмом любимом и дорогом, пытаясь поверить, что это не сон. Ведь, как оказалось, не где-то там, в иной вселенной, а рядом — близко-близко — существовала невероятная возможность, что не только он, но и его любили.