cacao & marshmallow

Для Джейни. Я слишком давно обещал тебе обнимающихся вигуков.

***

Чонгук валяется на диване с планшетом, полностью погруженный в новый интернет-роман. Сегодня у него заслуженный выходной, который он планирует провести, изображая тюленя. Очень, очень ленивого тюленя. Когда львиную долю времени ты возишься с детьми, а оставшиеся часы тратишь на человека, который порой ведет себя хуже двухлетней дочери Югема, поневоле начинаешь ценить такие вот тихие часы. Спроси Чонгука кто-нибудь десять лет назад, каким он видит свое будущее, и тот бы ответил что-то дерзкое и претенциозное. В те годы он мечтал, как будет гастролировать из одного города в другой, побывает в куче стран и перепробует все местные блюда, а его имя станет известно каждому. Чонгук получил и гастроли, и путешествия, и известность, вот только довольно быстро понял, что этот путь — не его. Он до сих пор с содроганием вспоминает бешеную скачку, в которую превратилась тогда его жизнь: бесконечные репетиции, выступления, снова репетиции, краткий перерыв на сон в одиноком номере отеля и… да, репетиции. Чонгук не помнил ни вкуса еды, которой закидывался на автомате, ни городов, в которых бывал — о личной жизни не стоит и заикаться. Он уверен, что если бы Тэхен любил его меньше, их история закончилась бы еще в тот дерьмовый год. Возможно, думает Чонгук, скролля вниз страницу, расстанься они тогда, сейчас бы он стал известным артистом и срывал овации по всему миру. Тэ не знает об этом, но именно он был одной из причин, по которой Чонгук покинул большую сцену. Нет, тот не устраивал безобразных сцен «я или твои танцы» — напротив, Тэхен всегда поддерживал его и, кажется, ратовал за чонгуков успех больше, чем за свой. Но именно эта безоговорочная поддержка заставила Чонгука задуматься о том, как много он упускает в погоне за славой. Громкие аплодисменты, большие площадки — ему это по-своему нравилось, но никакое признание не стоило целой жизни. Жизни, которой можно по-настоящему наслаждаться, жизни самим собой, жизни рядом с Тэхеном. Да, возможно, сложись все иначе, Чонгук стал бы известным артистом — безмерно уставшим и одиноким известным артистом, которого тошнит от самого себя. Вместо этого он стал хорошим преподавателем, мужем и полностью счастливым человеком. Чонгук недовольно стонет, когда сверху на него наваливается тяжелое тело. — Чон-гу-ки, — басят ему в ухо. Что ж, возможно, брать в мужья трехлетку было и не лучшей его идеей. — Тэ, слезь с меня, ты весишь тонну, — попытка скинуть с себя чужую тушку успешно провалена. — Неправда, — он не видит, но может представить, как Тэхен улыбается. — Ты недавно нес меня от машины до самой двери и сказал, что я легкий, как перышко. Чонгук стонет. — Я был пьян. — О, да, детка, ты был, — Тэхен игриво кусает его за ухо и все-таки скатывается в сторону; в следующее мгновение Чонгука вжимают в спинку дивана. — Хочу обниматься. — Боже, ты такой ребенок. — Скажи мне это ночью, — парирует Тэхен, прижимая его к себе и тычась холодным носом в шею. — Хорошо, — вздыхает он с облегчением. В кольце чужих рук жарко, немного неудобно, но до ужаса спокойно и уютно, и Чонгук молча соглашается: хорошо. Он прикрывает глаза. — Ты закончил трек? — Нет. — Тогда почему ты здесь? Ты обычно сидишь до последнего, пока не закончишь. — Соскучился. — Мы буквально в одной квартире, Тэ. — И? Весомый аргумент. Чонгук качает головой, но ничего не говорит. — Люблю тебя, Чонгук-а, — выдыхает вдруг Тэхен. — Знаешь, думал сегодня, что если б не ты, я бы сдался еще тысячу лет назад. — Неправда. — Поверь, я знаю, о чем говорю. Помнишь, когда ты постоянно был на гастролях, а я мотался по студиям, и меня никуда не брали? Я тогда почти сдался. Юнги-хен говорил мне много умных вещей, что надо продолжать, что я дурак, если собираюсь бросить все на полпути, но мне было плевать. Я чувствовал себя полным дерьмом. И тогда ты сказал мне… — Тэхен прерывается, пока оставляет на чонгуковой шее нежный поцелуй. — М-м-м? Что я такого тебе сказал? — Ты сказал, что даже если я сдамся, это нормально. Что ты будешь любить меня, что бы я ни выбрал. И тогда я решил, что просто не могу сдаться так легко, — он щекотно трется носом о нежную кожу, а после целует снова. — Забавно, — Чонгук перебирает его темные волосы. — Ты как-то сказал мне почти то же самое, и это заставило меня бросить сцену и вернуться. Тэхен поднимает голову. — Серьезно? Ты никогда не говорил. Чонгук жмет плечом. — Не хотел, чтобы ты думал лишнего. Что я принес какую-то жертву или вроде того, — он чешет кончик носа. — Ты сказал тогда «поражение — это не проигрыш», и я подумал: ну и чушь ты сморозил, — он усмехается. — А потом я понял, что ты имел в виду. Твои слова заставили меня остановиться и посмотреть вокруг, Тэ. И благодаря им окончательно понял, что не стану хуже, если просто вернусь. И вернулся. — И посмотри, где ты сейчас. — Обнимаюсь на диване с огромным ребенком? — Именно. Они оба весело фыркают. Тэхен окончательно пригревается и, кажется, засыпает. Чонгук знает: тот всю ночь безвылазно провел у себя в студии и безмерно устал, поэтому если ему суждено сегодня побыть большой подушкой-обнимашкой, он не против. Чонгук целует встрепанную макушку мужа и, улыбнувшись, думает о том, что, возможно, кому-то его нынешняя жизнь показалась бы скучной и даже рутинной, но он знает точно: тогда, много лет назад, он сделал единственно верный выбор. И совершенно о нем не жалеет.