cacao & marshmallow

— Нет. — Чонгук. — Нет. — Чонгук, пожалуйста. — Нет, даже не проси об этом. — Всего один раз, я что, многого прошу? Чонгук выдыхает раздраженно в трубку, мечтая оказаться в другой вселенной, подальше от этого разговора, а еще лучше — в теплых тэхеновых объятиях. — Да, отец, ты просишь слишком много, — говорит он, мысленно сосчитав до десяти. — Я не стану встречаться с этим твоим Мину или как там его, закрыли тему. — Его зовут Минсок. И я не понимаю, почему ты не хочешь попробовать, одна встреча ни к чему тебя не обязывает. Просто посидите, поболтаете о том, о сем — ну, как там у вас все происходит. Чего ты упрямишься? — в голосе отца искренняя обида, словно он действительно не понимает. Чонгук призывает всех богов, чтобы не начать орать. — Даже не знаю, — выплевывает он в трубку. — Может быть потому, что я, блядь, замужем?! — За кем ты там замужем, за этим твоим фермером… Тэсоном? Брось, Чонгук-а, ты знаешь, что этот союз обречен. Ты определенно заслуживаешь большего. — Я заслуживаю быть счастливым со своим мужем, — отбривает Чонгук. — И перестань притворяться, что не знаешь, как его зовут. — Чонгук, ты просто не понима… — голос отца обрывается, на том конце слышится какая-то возня, а после в трубке раздается мягкое: — Чонгуки, я отогнала его на кухню. — Будет круто, если ты его еще и полотенцем отходишь, мам, — Чонгук раздраженно проводит по лицу ладонью. — Он меня достал. Еще один Минсок, Сосок, Хуйсок, и отец может считать, что у него только один сын. — Милый, ты уж прости его. Для него это все непросто, он пытается смириться… Чонгук знает, что мама не имеет в виду ничего плохого и просто пытается сгладить углы. Он знает, что ей непросто, знает, что против Тэхена она лично ничего не имеет: пусть и придиралась поначалу, но после свадьбы окончательно оттаяла и приняла. Знает. Но… Взрыв неизбежен. — Скажи, пожалуйста, с чем таким серьезным он смиряется уже десять лет? С тем, что я не прыгаю из койки в койку, как хен, а счастлив с человеком, которого люблю?! С этим он никак не может смириться? Чонгук изо всех сил пытается держать себя в руках; проваливается. Он не хочет вываливать на мать это дерьмо, но его раздутый донельзя шарик терпения лопается с оглушительным звуком, оставляя в голове звенящую пустоту. — Сынок… — Мою ориентацию он принял почти сразу, а мужчину, которого я люблю, не может? Это просто смешно, мам! Ладно бы еще я выбрал какого-то алкаша-наркомана, но Тэхен — успешный, состоявшийся человек. Квартира, машина, высокий доход, образование, манеры, внешность — что там еще нужно отцу? Ах, да, предел его мечтаний — офисный планктон. Отца не смущает, что я сам работаю далеко не в офисе? Или, по его мнению, я тоже низшее звено? — Милый, ну что ты такое говоришь, конечно, он гордится тобой и твоими успехами, — лепечет мама, видимо, пораженная чонгуковым напором. Гордится он! Если отец и гордится, то только для того, чтобы расхваливать его в разговорах со всякими Хуйсоками. Неужели он и правда не понимает, что этими играми в сваху унижает не только Чонгука и его выбор, но и самого себя? Неужели не осознает, как выглядит со стороны, когда пытается просватать давно замужнего сына? — В общем, скажи ему, что… а впрочем, сам скажу. Поставь на громкую связь, пожалуйста, — просит Чонгук и, не дождавшись ответа, воинственно продолжает. — Отец, я не знаю, с чем ты там смиряешься уже десять лет, может, тебе и правда настолько тяжело, что очень хочется просватать меня за молодого и перспективного, но повторяю в последний раз: я счастлив. Тэхен — тот, кто был со мной все эти годы, тот, кто поддерживает меня каждый день, тот, кто меня любит и уважает. Я люблю его. Тебя я тоже очень люблю, но я устал. Ты ведешь себя отвратительно. Если тебе плевать на мое счастье, плевать на свою репутацию, пожалей хотя бы маму. И я не шучу, если ты еще хоть раз… — его заключают в кольцо крепких рук, а со спины прижимается теплое тело. Тэхен ведет носом по щеке и почти невесомо целует Чонгука в висок, и тот чувствует, как сдувается, а скопившееся с начала разговора напряжение уходит. Продолжать ругаться резко не хочется, хочется уютных объятий и, возможно, поцелуев. — Мне пора идти. Созвонимся, — скомканно прощается Чонгук и, сбросив звонок, разворачивается лицом к Тэхену. — Отец? — понимающе спрашивает тот, касаясь губами кончика чонгукова носа. Немного щекотно; Чонгуку нравится. — Отец, — вздыхает он и, подавшись вперед, крепко обнимает мужа. — Заебал, честное слово. Опять сватал какого-то Мансока… — Не думал согласиться? Как знать, вдруг это твоя судьба, — хмыкают над ухом. — Я тебе сейчас въебу, — устало обещает Чонгук. — Тому, кто тебя любит и уважает? Тому, кто поддерживал тебя все эти годы, успешному, состоявшемуся человеку и просто красавчику? Ты ужасный человек, Чон Чонгук. — Прости, Тэ. Мне так жаль. Мне жаль, что тебе приходится это терпеть; жаль, что моя семья не принимает тебя; жаль, что я не могу дать тебе того, чего ты заслуживаешь — Чонгук не может это произнести, но, к счастью, его понимают почти без слов. — Глупый, — Тэхен слегка отстраняется, но лишь затем, чтобы поцеловать его в губы. — Мне еще повезло. Мать Юнги-хена до сих пор пытается выгнать Джин-хена из дома каждый раз, как наведывается к ним в гости. Им пришлось поменять замки в прошлом месяце, помнишь? — Это ужасно, — соглашается Чонгук, — но не отменяет того, что мой отец тоже ужасен. — Возможно, им стоит создать клуб Недовольных родителей или вроде того. Они смогут собираться и за чаем с печеньками перемывать нам с Джин-хеном кости и проклинать за то, что оскверняем их сыновей. Чонгук слабо улыбается и за новым поцелуем тянется сам. — Хочу, чтобы ты мне сыграл, — говорит он, отстраняясь спустя несколько долгих и безумно сладких минут, и направляется к домашней тэхеновой студии. — Что-то из нового? — тот заходит следом и садится за синтезатор. Чонгук с ногами забирается в стоящее у компьютерного стола большое кожаное кресло и откидывается на спинку, наблюдая за тем, как Тэхен задумчиво барабанит по клавишам. — Что-нибудь про нас. И улыбается, когда слышит «Nothing like us».