Стадия отрицания

Кораблев нервно передернул плечами, наблюдая как Швецова выходит с работы на полчаса раньше. В этот раз одна. Но так только сегодня - Спешите, Марья Сергеевна? - он подходит с другой стороны парковки. - Да, планы на вечер. - Дайте угадаю, они как-то связаны с Олегом? - Это не важно, - ожидаемо холодно отвечает она. - Нет, это очень важно. Кораблев переминается с ноги на ногу. Горечь заполняет его. Такая, которую не проглотишь и ничем не запьешь. От которой жжет язык, саднит горло и проступает влага в глазах. - Он ведь простой опер. - И что? - И что?!! - сквозь зубы цедит Леня. Даже шелковые нити рано или поздно рвутся. Его уже надорвалась. - Помнится, когда-то опера вам не ровня были. - Ну, а теперь я не вижу в этом проблемы. Нет, она не может быть такой. Или может. Лицемерная стерва. - Я думал, что вы честнее. Неправильно это как-то все. - Если у нас не сложилось, это не значит, что.. - Да, все это значит! Ты так ничего и не поняла? Нитка лопается, распарывая легочную артерию. Дикая резь по всему телу. Кораблев уже не сдерживается и опускает внезапно отяжелевшие ладони на капот. Включается сигнализация. Швецова вздрагивает и суетливо нажимает на кнопку на ключе. Еще раз. Не помогает. И сирена продолжает орать на всю округу, будто оповещая о несчастном случае. - Нет, я не понимаю. Я все эти годы был рядом. Делал все, но всегда был недостаточно хорош. Почему? Что тебе еще надо? Я думал, что дело в материальном. Я думал, что это важно. Но все равно тебя любил, даже когда считал меркантильной. Почему ты всегда выбираешь других? Бандитов, взяточников, оперативников с судимостью? Почему? - он вдруг осекается, устав перекрикивать звук сигнализации, - Я всю жизнь думал, что я просто недостаточно хорош. А дело совсем в другом. Это не я не умею любить. А ты. Прячешься за принципами, которые сама же постоянно нарушаешь. И выбираешь время от времени очередную жертву, чтобы заполнить пустоту, которая и есть ты, Марья Сергеевна. Последняя фраза звучит уже в абсолютной тишине. Кораблев тяжело выдохнул - будто баллон с кислородом сдулся. Его лицо стало совсем другим. Ожесточившимся и чужим. - И знаешь. Я больше не могу тебя любить. Не могу. И больше не вижу ничего из того, что так любил в тебе. Может, этого и не было вовсе, - он грустно усмехается, все еще выискивая какую-то свою правду в ее глазах. - Хорошего вечера. Он уходит, а Швецова так и стоит, глядя ему вслед. В ушах дикий звон. И действительно абсолютная пустота. Этот звон и собственное дыхание становятся единственными ее ощущениями. Кажется, Кораблев прав. Кажется, она никогда никого не любила. Особенно его. Но разве есть у пустоты вкус? Особенно настолько горький?