Человек свободный.

      Пока коридор был чист, а дальше на горизонте лишь тускло мигала жёлтая лампочка, Лука потихоньку вышел из своей давно приевшейся комнаты, открыв её шпилькой изнутри, и на сколько мог тихо закрыл дверь своей палаты. С большей вероятностью его не хватятся ещё долго. По крайней мере, достаточно долго для того, чтобы он мог убежать. А сейчас вместо него в кровати лежало чучело из простыни и двух подушек, прямо как во всяких фильмах о побегах.       Надеясь, что старый паркет коридора не будет скрипеть, Лука полусогнувшись двинулся по коридору. Но он не скрипел, ибо был уже как будто прибит миллионами шагами, которые были сделаны с начала функционирования лечебницы. Сколько здесь шаталось помешанных и сколько бегало врачей — сложно посчитать.       Для начала Лука планировал сменить больничную, пропахшую стиральным порошком одежду, ведь она, как минимум, не подходит для носки весной. Пусть уже месяц май, однако же ещё не лето и погода в районе весьма суровая, как сказали бы жители субтропиков. Для этого есть замечательное место — чулан, что находится под лестницей на первом этаже. В чулане пылятся никому не нужные вещи врачей, которые лежат там на случай их сверхурочной работы или форс-мажоров, а также одежда умерших пациентов. Впрочем, последние были в меньшинстве: всё-таки в психушке мучают, но не сводят в могилу.       Быстро Лука миновал мрачный коридор своего третьего этажа, затем второго и вышел на лестничный пролёт между первым и вторым этажами. Он замедлил шаг, прислушиваясь, а затем вообще остановился. Его тихие шаги рассеялись. Немного постояв в недвижной позе, парень с сожалением понял, что внизу определённо кто-то был: этот кто-то только что звонко чихнул. Лука почесал затылок и поморщился от досады.       — Видимо, без жертв сегодня никак не обойтись, — с привкусом сожаления подумал он.       Лука с преувеличенным вздохом начал не спеша спускаться по тёмным, полурассохшимся и требующим хотя бы полировки деревянным ступеням, скользя одной рукой по перилам. Тот, кто находился внизу, притих. Парень закатил глаза и двинулся из-за тёмного угла лестницы на освещённую площадку первого этажа главного холла. Холл был намного шире мрачных коридоров, и на полу не было уродливого паркета — только дешёвая плитка.       — Вы что тут делаете? — нацепив очки, спросил удивлённо мужчина в халате, сидящий в этом холле за дежурным столом.       Врач. Это был всего лишь фельдшер, чьего имени Лука даже и не пытался никогда запомнить; личность с каштановыми волосами-ёжиком и смешными тонкими усиками, отнюдь не украшавшими уставшее от ночной смены, а может, и от жизни, лицо. Это был обычный человек, который просто оказался не в том месте и не в то время. Он был даже женат: секунду назад блеснуло кольцо на пальце.       Сейчас, когда Лука так долго прождал рокового момента, он уже никак не мог остановиться, переиграть, пусть даже придётся пожертвовать чем-то. Или кем-то. И он начал развязно придвигаться ближе к врачу, словно пантера к газели. Нужно сказать, чёрными волосами и некоей таинственностью Лука правда походил на пантеру.       — Да так, гуляю. Знаете, заснуть никак не могу… — равнодушно взглянув на мужчину, протянул Лука, опираясь рукой прямо на стол в сантиметре от сконфуженного лица врача.       — Вам нельзя здесь находиться в такое время, м-м-м… Люк Сато, если я не ошибаюсь? — неуверенно сказал тот, а парень еле сдержался, чтобы не показать раздражения от неправильно названного имени. Но его позабавило довольно уважительное обращение врача, что для психушки редкость.       — Именно, Сато. Но не Люк. Лука.       — Вам нельзя здесь быть, молодой человек. Давайте-ка я вас отведу в палату? Как вы вообще дверь открыли? Неужели опять сестра Энн забыла закрыть? — продолжал врач, шумно встав из-за стола и рукой пригласив ночного гостя к лестнице.       — Ох, дорогой, если б было так просто… Эта Энн не то что в коридорах шарахается меня, но даже на моём этаже нечастый гость. Пугливая, глупая девка, — с некоторым отвращением подумал парень, а вслух сказал: — Дверь? Не знаю. Сама открылась как-то. Замок, что ли, заедает?.. А я, знаете ли, ночная пташка, ах-ха-ха-ха… Сова! Вы любите птиц? Они такие забавные. Совы так вообще милашки, но мне больше нравятся фаэтоны. Видели их хвосты и клювы? Это чудо!       — Что? — мужчина начал нервно поправлять очки на переносице, то спуская, то поднимая их. Лука на миг испугался, что он сейчас повысит голос и их услышат. — Я сейчас вызову врачей или охранника, и вас уведут отсюда без церемоний. Какая у вас палата? На третьем этаже, вроде? Вы явно находитесь в неадекватном состоянии. И как вы вышли из палаты, я так и не понял?       Лука Сато улыбнулся ему издевательской широкой улыбкой, подумав саркастично:       — Да он гений логики. И правда, как я вообще могу быть не в адеквате, будучи пациентом психушки? Просто невозможное явление! А ещё врач называется… Какие глупости люди иногда говорят.       — Да вы не волнуйтесь, не волнуйтесь, я сейчас же уйду и вы лично проследите, — с извиняющейся улыбкой ответил Сато, на пару шагов отходя назад, показывая всем видом уступку. Врач покачал головой и присел обратно на стул, что-то быстро черкая на бумажке.       Лука своё слово сдержал. Только перед уходом молниеносно приблизился к дежурному и одним резким движением с хрустом свернул тому шею своими костлявыми руками. Жертва обстоятельств даже не успела и пискнуть. О, Луку это очень взбудоражило: этот риск, опасность возможной неудачи. Он улыбнулся искренне, вспоминая, как читал про шейные позвонки на уроках анатомии в школе, как он сам потом, очарованный, учился после уроков на учебном скелете сдвигать эти косточки в неестественную позицию.       — Ух, какое чудо! Делать это на практике оказалось куда более стрессово.       Теперь фельдшер полулежал на письменном столе, одна рука чуть свисала с края, и выглядело его поза довольно безобидно, будто человек просто спит. Если не знать правды, можно было и не подумать о смерти. Лука Сато устранил бы этого мужчину, будь даже у него хоть десять детей и мать-старушка на содержании, просто потому, что собственная судьба гораздо важнее.       — Удивительно, как смерть похожа на обычный сон… — прошептал парень, двумя пальцами закрыл веки фельдшера и, потрепав по каштановым волосам мужчину как бы в знак извинения, сразу же одёрнул руку — грязные волосы были похожи на сосульки.       Потом он наклонил голову, чтобы рассмотреть почеркушки на листе. Там было выведено коряво: «Л.Сато. Выбрался ночью из палаты и». Очень некрасиво обрывалось предложение ввиду неожиданной смерти. Луке это не понравилось, и он спешно дописал крупным почерком: «…оставил всех с носом. Чмоки». И в углу листка подрисовал смайлик. Затем он забрал ключи от входных дверей из ящика стола — как Лука и предполагал, хоть одна связка, но должна быть у дежурного врача. Закряхтев, парень приподнял труп, стащил его со стула и поволок к чулану, чтобы спрятать там: кто-нибудь может заметить этот бардак преждевременно, а там уже поднимется шумиха и до пропажи больного доберутся вмиг.       Бросив ношу небрежно в угол комнатушки, Лука краем глаза зацепился за блеснувшие от луча настольной лампы часы на руке фельдшера. Сато подумал секунду и приватизировал их себе — минималистичная и практичная модель из разряда дешёвых. На этом интерес к трупу закончился. А вот в чулане было немало всякого: сизого цвета глаза Луки цепко пробежались по полкам с вещами, спешно ища нужного размера одежду. Это было не так-то просто делать из-за ужасного освещения, которое, казалось, специально сделали во всей психушке, и неаккуратно разложенных коробок, кофт, штанов, старой обуви…       Наконец, вырядившись в поношенные кеды, в брюки с потёртыми коленями и видавший лучшие времена сиреневый свитер, под который пододел тут же лежащую растянутую футболку, Лука нацепил часы на левое запястье и вполне довольный вынырнул из комнаты. Как мышь, он проскользнул от чулана до белых входных дверей больницы, уже ощущая свежее ночное дуновение снаружи здания — дуновение почти-свободы.       Глубокая ночь воистину была замечательная. Лука почувствовал это, когда глубоко вдохнул носом прохладный воздух с нотами зелени и закашлялся. Ночь была чистая, без всяких хмурых туч. Не витала даже толика сомнения о побеге, ибо её будто полностью смыло открытым воздухом, которым Лука наслаждался. Он постоял минуту задрав голову к небу с редкими точками-звёздами.       Но как бы не хотелось любоваться небом, время не ждало. Вдохновлённый своей первой частью дезертирства, парень начал красться, тихо ступая и стараясь держаться ближе к кустам по бокам расчищенной дорожки, которая вела к охраннику. Охранник этот дежурил у главного входа на территорию психбольницы, а точнее — у главных ворот. Сато заранее растворил в его кружке с кофе таблетки снотворного. Будучи уверенным, что старичок Нэш, проникшийся добротой и доверием к Луке за столько-то времени их знакомства, он ещё больше радовался мысли скорой свободы. Кто-то скажет, что излишняя уверенность в таких делах присутствовать не должна, но Сато в такие вещи не верил. Он вспомнил момент, с которого, по сути, началось осуществление плана. Ранее в тот же день: девять вечера. Час до отбоя. Лука сидит на скамейке и скучающе болтает ногами. По дорожке к нему приближается мужчина лет пятидесяти, с короткой седой бородкой, в твидовой шляпе и мягкой от частой носки одежде на массивное тело, издалека дружелюбно машет рукой и говорит: — Эй, Лука! Доброго вечерочка! Лука, конечно, тоже здоровается, но не так рьяно. Старик продолжает, присаживаясь рядом с парнем: — Уже поздно, почему ты не в больнице? Ты ж всегда перед сном наматываешь круги по этажам. — Поздно, да… Но мне в кои-то веки разрешили немного посидеть на скамейке тут вне времени прогулок. Хотя, какая же это улица… тоже земля психушки. Такая же клетка, как и внутренности здания. — Но, но! Не начинай, — похлапывая Луку по спине, тепло успокаивает охранник Нэш. — Посмотри с другой стороны: ты меня встретил. Ходил за кофеём на кухню, теперь вот обратно иду на пост, на дозор! — говорит мужчина оптимистично, словно желает передать часть хорошего настроения своему приятелю. — А давайте я вам его сварю сам? Пожалуйста? Мне не хочется идти в палату, а тут сидеть скучно… — говорит вдруг Лука. Он весь сразу оживляется при слове «кофе». Конечно, ему нельзя ходить к охраннику и вообще нельзя отходить от психушки далеко, но несколько вылазок вдвоём они тайно уже делали. Ничего экстраординарного, впрочем: все разы Алистер Нэш водил Луку к себе в каморку поболтать. Охранник чешет бородку в раздумьях и в конце концов кивает. Вместе они идут до крохотного домика, до поста охраны. Там уютно, но тесно, и пахнет постоянно мылом и древесиной. Луке всегда нравилось это маленькое убежище. В углу комнатки на столе стоит горелка, где охранники обычно подогревают еду или варят чай или кофе. Там Лука и пристраивается, торжественно получая от Алистера баночку с молотым кофе. Вскоре разносится до всех четырёх стен бодрящий запах обожаемого миллионами людей напитка. — Какая вкуснота, всё-таки!.. — Нэш шумно вдыхает. — Обожаю кофе. Как-то пробовал его в Колумбии… Ни с чем не сравнимо. Из миниатюрной турки кофе выливается с лёгкой руки Луки в две чашки тут же на столе. «Бариста» стоит спиной к охраннику, который, впрочем, и сам сидит к нему спиной, и он никак не может видеть, как парень осторожно достал завёрнутую в салфетку горсть таблеток, заранее прижатые к тазу резинкой больничных штанов. По одной они падают, чтобы не было шума, в одну из кружек. Они растворяются полностью, когда Сато всё это энергично перемешивает с сахаром ложкой. Вот и кофе со снотворным почти выпилось за душевными, но пустыми монологами мужчины, и он, крякнув от вкусноты, говорит: — Хороший ты человек, Лука. Сколько я тут работаю, а всё дивлюсь: так много красивых, интересных людей в больницах пропадают! А ведь я ещё до психушки в стационаре работал, там тоже насмотрелся на всяких… В Оттаве это было, лет пятнадцать назад. Но ты ж знаешь, я тебе говорил? Так вот везде много достойных людей скованы болезнями: ментальными, смертельными, физическими. И все разных возрастов, аж иногда душа замирает! Вот тебя взять. Тебя ж сразу со школы забрали? — тут Сато кивает. — Вот молодой ещё, а уже полжизни, считай, погубишь… И ведь исхудал тут, круги вон под глазами. Тебе, получается, двадцать два, а выглядишь на тридцать. Неправильное отношение у нас к больным, неправильное… Ведь многие ж думают, что вы — холера заразная или ещё чего похуже. Лука молча кивает понурой головой и всё смирно слушает. Ему интересно послушать этого человека: это его последние слова перед отключкой, да и вообще он правильные вещи говорит. — Вот, скажи, каково тебе тут? Нет, не так. Чувствуешь, что тебе стало лучше? — Нет, только изредка и ненадолго. Ремиссии. Но их всё меньше. — Ох-о-хо-о… — Алистер Нэш кряхтит и зевает. Он то ли расстроен ответом, то ли просто уставший. — Я тебе вот что скажу, Лука: ты сильно не тревожься. Ну, подумаешь, немного не такой, как все! Кому до этого дело-то, если так прикинуть? Ты, главное, себя принимай и с людьми учись контактировать. Люди — существа биосоциальные, как-никак. И делай то, что врачи говорят: они всё ж побольше нас знают, учёные в своей работе. Понимаешь? Не надо им противиться. — Да, понимаю. — И не будь таким квёлым! Тоже мне придумал меланхолить. Лучше в себе старайся разобраться, пытайся путь отсюда найти. Нет, опять не то… Старайся… м-м, как бы это сказать-то?.. — Имеете в виду свести болезнь к минимуму, чтобы меня выписали? — Да, да! — воскликивает охранник и щёлкает пальцами. — Ух, как ты говоришь хорошо. Всегда мне в тебе нравилась вот эта речь, лицо твоё в разговоре. Ты вроде как умно говоришь, с лицом таким спокойным. Прямо как философ. — Я просто читаю… читал много. Разного, — кротко отвечает Лука Сато, не считая нужным углубляться в список предпочитаемых книг. Он уже готовится, в любом случае, возвращаться. Алистер словно мысли его прочитал и говорит, глядя со вздохом на настенные часы: — Ох, пора тебе, пора уже. Иди, Лука. И подумай на досуге о моих словах. А я кофеёк допью твой! — Обязательно. — Сегодня кофе вкуснее, чем обычно. Я скоро и вправду буду думать, что ты прирождённый кофевар, дружок. Жаль мне тебя, Лука… — Спасибо. Но жалеть не стоит. И он уходит неспешно по дорожке к трёхэтажному длинному белому зданию, оставляя в будке если не мёртвого, то как минимум отравившегося дозой барбамила Нэша. А над словами он и не собирался думать. Лука всё давно решил для себя.       Лука подошёл к будке охранника, осторожно заглянул в её маленькое, полузашторенное окошко, в котором горел свет. Никаких звуков оттуда не слышалось, всё вокруг словно замерло в предвкушении следующих действий.       — Таблетки сделали своё дело, — с радостью пробурчал парень, потирая руки.       Он открыл скрипучую дверь и поморщился от противного звука. Когда он заступил на порог, заметил, что старый охранник дышал так, что этого было совсем не заметно. Алистер Нэш точно так же, как и фельдшер, полулежал на столе с лицом измученности, а рядом стояла пустая кружка с кофейными разводами на дне. Всё в каморке замерло так, как было при уходе Луки. Таблеток было много. А между прочим, снотворное копилось долго, девять месяцев с лишним. Во-первых, нужно было жаловаться на бессонницу и просить таблетку не чаще чем раз в две недели, ссылаясь на бессонницу из-за каких-нибудь зовущих его по ночам голосов. Во-вторых, их нужно было где-нибудь хранить от надоедливого персонала, который при любой подвернувшейся возможности бежал докладывать о подозрительном. Да и сами врачи грешили нарушением личного пространства.       Топчась на одном месте, Лука думал, где может быть ключ от замка калитки или ворот. Возможно, где-то рядом со столом: удобно, под рукой. Открыв один из подвешенных на стене над столиком деревянных шкафчиков, Лука Сато недовольно цокнул языком.       — Замечательно. И как я найду тут нужный? — расстроенным, но всё же не до конца упавшим голосом пробубнил парень, начиная вглядываться в каждый из клюей, которых было уйма.       Где-то снаружи, должно быть, на одном из тополей «парка для выгула психов», вскрикнула ночная птаха, и Лука, нервничая, на секунду вздрогнул и закрыл глаза, а его тело неприятно похолодело от страха. В тихой будке охранника такой звук равнялся удару колокола.       — До утра я тут не собираюсь торчать, дорогой. Может, он лежит отдельно от остальных, м? Он должен лежать отдельно, он же от главных ворот… — поворачиваясь к безмолвному Нэшу, злобно прошептал Сато и хрустнул пальцами. — Должен быть отдельно!       Он в итоге захлопнул облупленную дверцу и отвернулся от охранника, на чьём лице застыла измученная гримаса. Он отчаянно тёр лоб. В любую минуту по рации, что лежит на тумбочке, с многоуважаемым Алистером могут связаться насчёт побега. У беглеца по лицу прокатилось беспокойство: если он провалиться сейчас, когда до свободы остался только трёхметровый забор, будет крайне обидно, а на душе станет ещё тяжелее, чем было до этого. И потом психа просто запрут, как подопытного, будут следить за ним круглосуточно. И не будет более никаких шансов на досрочное освобождение из лагеря с психопатами. Никому такой жизни не хотелось бы: бесконечные дни в одной и той же палате только с кроватью да стулом со столом, до омерзения надоевшие психиатры с профилактическими беседами, тестами, терапиями и горой лекарств, больничная одежда, в которой все пациенты теряют свою индивидуальность, становясь скучной массой психов, которых сложно различить друг от друга…       — Нет, нет, нет… Ну почему я не выяснил заранее про ключ? Может, он вообще не у Нэша? какой ебанутый придумал делать штыки на заборе психушки?! У нас тут всё же не колония для маньяков, чёрт побери!       По комнатке разносился звук старых настенных часов, таких старых, что были даже старше здания психушки. Потёртые и с частично отколотой рамой — одно уродство. Их не предали свалки только из-за их функционирования и ностальгических соображений. На циферблате бронзовые стрелки показывали без десяти минут два ночи.       Оглядывая помещение во второй раз, Лука наконец-то заинтересовался одиноким ящиком в рабочем столе. Но он был очень тугой: или по вине мастера, или разбух от когда-то пролитой воды. Пришлось опереться ногами в ножки стола, а обеими руками изо всех сил тянуть за ручку, которая, на удивление, выдержала напор. В какую-то секунду ящик поддался и вылетел и Сато по инерции отлетел вместе с ним назад. Зато из него выпал ключ. И когда в ладони парня оказалась увесистая металлическая палочка с длинной бородкой, то парень чуть не взвизгнул от радости, но сразу же помахал второй рукой на лицо, и слабый, успокаивающий поток воздуха пробежался по его бледным щекам.       Замок на огромной железной калитке ворот смотрелся внушительно, но небольшой по сравнению с ним ключ смог быстро его нейтрализовать, и тот полетел в ближайшие кусты близ забора. Там он и остался валяться, ненужный. Туда же полетел ключ.       — Ну что ж, сейчас я переступлю порог места, где я мучительно томился столько времени, — смотря на обшарпанное здание, сказал напоследок Лука. Он без шуток олицетворял психушку и часто говорил с ней в моменты душевного потрясения. — И ещё томился бы. Хи-хи, как принцессы в башне. Пока и удачи!       Он учтиво прикрыл за собой тугую калитку и с облегчённой душой отправился в поисках лучшей жизни и новых ощущений. Но для этих поисков нужно было сделать элементарный шаг - выйти к ближайшему городу, а дальше Лука уже накидал план того, что будет делать в случае удачного побега. Он это обдумывал уже очень долгое время. Что же ещё делать человеку по ночам в скучной палате? Конечно, думать.       — До рассвета недолго осталось, — по привычке вслух размышлял Сато, быстро шагая к дороге. Пока больница была ещё недостаточно далеко, он говорил вполголоса. Это выходило как-то подсознательно. — Есть два варианта: идти по просёлочной рядом с лесом. Она выведет к трассе в любом случае. А второй — сам лес. Но хрен я там выйду хоть куда-нибудь. Заблужусь ещё. Будет глупо. Глупо, глупо… Нет, дурацкий вариант. Лучше по просёлочной.       Но по дороге было опасно идти тем, что, возможно, уже обнаружилась пропажа, и сейчас начнут обыскивать территорию больницы, а потом и близлежащие окрестности: куда же сбежавший ещё мог пойти, кроме как по дороге, ведущей к трассе? Угроза быть пойманным была очень даже реальной, она постепенно зажимала Луку. Чувство свободы отчасти перекрывал страх возможности плохого исхода событий. Но парень продолжал идти по ухабистой дороге, надеясь, что всё-таки сможет добраться до города.       Путь его составлял около двух километров утрамбованного грунта. Асфальта не было вплоть до трассы. Во время ходьбы Лука недовольно качал головой и вздыхал каждый раз, когда в украденные им кеды (они оказались на размер больше, чем следовало бы) попадал то мелкий камень, то песок, и было весьма неудобно. Он мечтал выйти поскорее на трассу, красивые ночные деревья по краям дороги и глубоко синее небо в мелких крапинках-звёздах не цепляли его внимания. А пейзаж был стоящий; ночью всё кажется другим, более загадочным и, оглянувшись хоть на минуту, можно было бы заметить чарующую черноту и почувствовать этот неповторимый ночной запах природы.       Через тридцать минут уже закончилась просёлочная, лес по бокам немного расступился, открыв вид на трассу; через тридцать минут Лука стоял на серой твёрдой поверхности, а в метре от него изредка проезжали в основном грузовые машины, на мгновение ослепляя фарами. Эта дорога символизировала для Луки не столько результат деятельности человека, сколько точку. Точка эта была вторая, а первая — ворота лечебницы. Это был очередной подпункт побега.       — Никто случайно не хочет подкинуть меня? — поднимая вверх одну руку, с мольбой на лице спрашивал Лука у редких проезжающих мимо машин, но те его, естественно, не слышали.       Других вариантов не было: пешком идти невообразимо долго и опасно, а на попутной машине и удобнее, и быстрее, и приятнее. С комфортом до города, а там — самое веселье.       Прошло некоторое время, а ни единая машина так и не затормозила. Их, конечно, было мало в столь позднее время, и Лука превращался с каждой секундой в ком иголок всё больше. Он начал грызть ногти второй руки, затем зло опустил затёкшую от голосования другую руку и сгоряча решил уже идти до города пешим ходом, ибо труп (а может, и два трупа) уже явно обнаружились. Медлить больше было невозможно. Он по-детски простонал от обиды на несправедливых водителей, но тут вдруг в нескольких шагах впереди от него притормозила на обочине небольшая машина, на вид далеко не новая. Это был серый то ли «Фиат», то ли «Форд». Может, был даже не серый цвет, но из-за грязи и темноты было не ясно да и не принципиально.       Сато с интересом подбежал к машине, не веря в удачу. Его не волновало, что водитель мог запросто отказать неприглядному молодому человеку, голосующему глубокой ночью на дороге.       — Прошу прощения, не могли бы вы подвезти меня до города? — сразу же вывалилось на едва показавшегося из окна водителя, так как Лука больше не хотел и не мог медлить.       На удивление, тот широко улыбнулся и живо затараторил, как радостный мальчик:       — Садись, парень. Подкину, почему бы и нет? Вдвоём и дорога веселее! —       — Акцент. Ра вид доброжелательный мужчина средних лет. Кажется, итальянец, — быстро заключил для себя Сато.       Лука тоже в ответ натянул улыбку, но робкую и поспешил сесть на переднее сиденье, попутно благодаря великодушного водителя.       — Эх, как звать тебя, парень? И почему тут стоял? — спросил мужчина, выруливая с обочины обратно на трассу.       — Я Лиам. Вот, еду в город. К матери, — на всякий случай соврал Лука, перестраховываясь. — А вы случайно не местный?..       — Нет-нет, я проездом. Живу, вообще-то, в Ниронлине. А еду из Вейнигана*.       — Ясно. Да тут рядом, вон, сквозь лесок, питомник. Не знали? Так вот я там работаю. А мне вдруг звонят, представляете, и говорят, мол, Лиам Рой, ваша мать в больницу попала, до мистера Роя — это отец мой — не дозвонились! И я рванул голосовать сюда. Я сам не вожу, меня утром-вечером привозит водитель наш, с питомника-то… — сочинял на ходу Лука. Его захватило то нечестивое чувство азарта и насмехания, когда врать можно что угодно, и собеседник будет слушать, и внимать, и верить. И от этого в глазах у него мелькали озорные искры.       А итальянец слушал внимательно, сочувствующе, иногда отвлекаясь от дороги и смотря на попутчика, показывая на лице искреннее понимание и удивление.       — А сегодня, как назло, пришлось ночевать тут. Представляете, две собаки заболели! У одной пока, правда, лишь подозрения на болезнь, но от этого не легче… Короче, остался я разбираться со всем беспорядком. И на тебе — мама в больнице! Я в шоке. Такой день невезучий!       — О-о, родители — это святое, точно тебе говорю. И правильно, что поехал! Я бы тоже так сделал, без сомнений. А насчёт питомника… не разбираюсь я в этом местном окружении. Меня зовут Антонио, кстати говоря. Вчесть моего деда по маминой линии назвали, — начал зачем-то вдаваться в подробности водитель, чуть ли не каждую секунду мельком поворачиваясь к Луке, и тот всерьёз стал бояться за безопасность вождения. — У-у-у… Он умер шесть лет назад, представляешь? Бабушка и мама так тосковали, так тосковали по нему… Поэтому полностью понимаю твоё беспокойство за маму. Он, кстати, на гитаре хорошо умел играть, я как сейчас помню… И собака у меня была тогда, такая умная, ух! А какая красивая была, с шерстью цвета ржи. Её Бити звали…       Дальше Лука уже не вслушивался, хоть и старался поначалу делать заинтересованный вид; ему вовсе не хотелось вникать, кто там умер, а кто открыл свой магазин, или кто шикарно пел виланеллы, да и этот водитель пока что ничего не спрашивал, всё только сам говорил про свою жизнь, родину и многочисленную родню. Главное — Лука дал ему на подкорку ложную информацию о себе.       На фоне играла тихая музыка по радио с помехами, хоть немного успокаивая и давая возможность переключить внимание именно на неё, а не на болтовню. А это было необходимо Луке: он дрожал внутри от осознания того, как же ему крупно повезло с этой машиной. Он буквально уже спиной ощущал погоню сзади. Его одновременно трясло от счастья и ужаса.       Потом Сато медленно, чтобы этого не заметил Антонио, отвернулся к окну и отрешённо смотрел на еле различимые от общей кучи темноты мелькающие деревья. Они показались ему длинными, худыми телами людей в чёрных костюмах. Изредка он заставлял себя молча кивать на особо эмоциональные возгласы итальянца. Парень уже чувствовал, что может сорваться на говорливого водителя, если тот продолжит в том же духе до самого города.       Через двадцать минут поездки в Луке уже не было естественного в подобных ситуациях страха, паранойи до слёз или чувства распираемой гордости; скорее, было что-то неописуемое, лёгкое и навязчивое, что-то странно приятное. Ну и ещё Антонио раздражал.       К великому счастью Сато, они доехали за час. Терпение Луки из-за этого захватывающего словесного поноса было на исходе. Поэтому он, как только машина остановилась на первом же светофоре территории города, быстро и молча вышел, захлопнув дверцу. До этого говоривший о свадьбе своей младшей сестры Антонио с недоумением посмотрел на своего странного попутчика, хотел было уже спросить, что происходит, но парень попятился спиной назад, к тротуару, руками показывая извинения.       Через мгновение Луки Сато след простыл среди плохо освещённой улицы. Слышны были только взмахи крыльев потревоженных птиц и их чириканье, когда он бежал прочь от главной дороги. Загорелся зелёный свет, и водителю ничего не оставалось, кроме как ехать дальше, подумав о попутчике просто как о «чудаке».       А Лука, в свою очередь, бежал и звонко смеялся, и ликующий смех его тонул в пространстве.