Человек свободный.

      Ходить в одиночестве — одно удовольствие.       В такие моменты Лука ещё добавляет разговоры с самим собой. Уж очень ему нравится единение и размышления без посторонних.       — Я ужасен, как ни крути. У меня с головой беда, я людей убил. Я псих, просто больной! — полушёпотом говорил сам с собой Сато. Ему не было грустно, он не ругал себя, а просто констатировал факты. — Но кого это волнует? Ах, да. Генри волнует, и очень даже сильно. Он правильный, даже несмотря на эту наркоторговлю и заслуживает гораздо большего, чем мои проблемы.       И он тут же решил: сегодня покинет друга. Как только встретится с ним и объясниться.       Однако его намерение спокойно дойти до дома отменились. Невесть откуда на Луку со спины напрыгнул Генри. На удивление сильные руки стиснули плечи до глухого хруста лопаток. Каково же было удивление Сато, когда друг чуть не повалил его на землю, при этом глупо смеясь. Лука, фраппированный, в тот момент закрыл глаза: у него с недавнего времени боязнь падать. Он нарочито шумно задышал, чтобы не накричать на Генри.       — Твою мать, ты что делаешь? — не так гневно, как могло бы получиться, прошипел Сато на взбалмошного парня.       — Соскучился…       — Успокойся и скажи, где был, дурной.       — Нет, сначала ты. Что была за дама с тобой? Я, конечно, не дурак, но твои выкидоны не понимаю, — оказывается, осведомлённый Генри уже знал и про Тессу, и про место недавнего пристанища Луки, судя по всему.       — Так я же псих, как меня можно понять?       — Ох… — Генри потёр лоб в раздражении. — Отвечай нормально.       — Ладно. У меня было целое приключение. Сначала меня чуть не сбила машина, потом меня спасла одна девушка. Поначалу она меня бесила, потом вроде показалась неплохой, ну и в конце я окончательно разочаровался в ней и в людях в целом. Кроме тебя, не бойся, Генри. Там вот она меня чуть не сдала обратно в больничку! Но всё обошлось. Как видишь, я тут стою перед тобой в целости и сохранности, а не в отделении полиции. Хотя не факт, что это продлиться долго.       Генри ничего не мог ответить. У него даже и мыслей то, собственно, не было. Он просто не знал, что думать. Возможно, просто устал показывать свои эмоции по поводу удивительных манёвров друга и принял решение уже не реагировать на них бурно.       — Так, ладно. Теперь я расскажу, пожалуй… — отходя подальше и присаживаясь на выцветшую скамейку на пустующую детскую площадку, начал Хаген. — Я проснулся очень рано, даже странно как-то. Смотрю — ты в отключке, ну и подумал, что успею подготовить, так сказать, комнату для тебя. Вернулся — тебя нет. Думал, что ты просто где-то шляешься и скоро вернёшься. Прошёл час, полтора. Ну и всё, я решил поискать тебя, бедолагу, — закончил интереснейший рассказ Генри.       — Я — бедолага? — выгнул в ответ бровь «бедолага».       — Нет, я! Короче, зная тебя, ты нашёл приключений на свою голову уже на ближайшем повороте. В общем, мне повезло, и я увидел тебя вместе с какой-то девушкой… А дальше я лишь проследил. И зачем нужно было сбегать из моего дома, где всё спокойно? Не понимаю.       — Дальше ты, не дождавшись меня, на следующее утро выждал, когда я выйду из подъезда и просто пошёл за мной? И потом рросто так решил напугать? — игнорируя вопрос, додумал беглец. Он прищурил в сомнении глаза: возможно, Генри мог увидеть падающее тело с окна.       — Верно.       А Лука ещё подумал и заключил:       — Нет, он не видел. Иначе не вёл бы себя так радостно, обязательно бы накинулся на меня сразу, как только увидел бы. Окна Тессы, к счастью, выходят на север, на пустырь, так что Генри повезло не видеть не самую приятную сцену. Не на пустыре же он там, в конце концов, сидел.       — Подожди, в смысле «комнату для меня»? — поздно спохватился Лука.       — Раз ты, идиот, сбежал и подался на волю, то тебе нужно где-то жить. Ну, очевидно, что не с родителями. Остаюсь только я. Так почему бы мне не выделить одну комнату бездомному?       — Вот ты забавный… С чего ты взял, дорогой, что я останусь у тебя? Спасибо, конечно, за заботу и всё такое, но… — тут Лука замешкался и, до этого сидя спокойно рядом с другом, начал наматывать круги вокруг скамейки. — …не важно. Просто знай, что я не рассчитываю на долгое пребывание в этом мире.       — Чего?..       Генри нахмурился и посмотрел серьёзно в голубые глаза напротив, видимо, всё расценив как признание в самоубийстве. Его губы растянулись и сжались, выражая полный скептицизм. Генри прокашлялся, отчего-то покраснел на минуту, а потом предложил:       — Не хочешь перестать вырывать яму своим хождением по кругу и сесть? Хочу с тобой поговорить.       Лука сел. Его ноги благодарно вздохнули. Но никто не начинал разговор. В молчании, хоть и не неловком, сидеть было странно. Обдумав возможные риски нежелательных вопросов в свой адрес, Лука решил сам поскорее рассказать о себе чуть больше: всё, что Генри хотел знать, но так, чтобы не сболтнуть лишнего.       — Генри?       — Да?       — Я не имел в виду смерть физическую. Я про ментальное уничтожение. Помнишь, ты спросил меня при встрече о психушке? «Тебя отпустили? Я думал, оттуда не возвращаются», — старался спародировать голос Генри парень. — Так сказал, словно там всех поголовно четвертуют.       — Ха-ха… Да, помню. И что? — ответили ему коротким смехом с лучезарной улыбкой. — Я ведь уже знаю, что ты убежал.       — Да просто хочу сказать причину этого. Я бы там сгнил вообще и никогда бы не увидел свет. В лучшем случае, меня бы запичкали настолько, что, выйдя через лет так шесть, я бы вскоре опять вернулся туда, но уже окончательно, — пояснил Лука.       — В клиниках всё настолько плохо?.. — удивился и одновременно опечалился Генри. Наверное, в тот момент его представления об отечественной медицине изменились не в лучшую сторону.       — Да. Просто взгляни на меня: бледный, худой, мешки под глазами и отросшая шевелюра… — сказал с каплей злости Лука, неосознанно трогая свои чёрные волосы в стиле «что-то между маллетом и каре». — А ещё я тебя не понимаю: ты всё знаешь, понимаешь, какой я ебанутый, но не боишься и не сдаёшь меня.       Генри помолчал. Он явно не знал, как ответить. Сегодня, кажется, был день долгих раздумий над ответами.       Но вскоре его будто прорвало:       — Я боюсь! Блять, да, естественно, я боюсь. Но я верю… нет, знаю, что ты мне ничего не сделаешь. Разве что нервы потреплешь. Если бы боялся, не сидел бы сейчас здесь, с тобой, на одной скамейке, — после этого они оба улыбнулись: Лука — в мыслях, а Генри — в действительности. — Я боюсь не за себя, а за тебя, дурак. Ты ж такого наворотить можешь… Помню, как тебя в школе к директору вызывали из-за того, что ты малявкам всякие ужасы рассказывал и рисовал… эм, монстров из своих видений.       — Они сами просили, а потом в слезах маменькам жаловались. Фу, не люблю таких гнусных детей.       Генри грустно засмеялся над другом.       — А ещё ты как-то раз надышался краской, когда спортзал красили, и потом тебя так вштырило, что я тебя еле до дома довёл.       — Давай по существу, — очевидно, Лука не хотел ностальгировать более. Генри, пожав плечами, сжалился и замолчал. — Позволь напомнить: ты общаешься со мной, несмотря на убийство врача и моё психическое расстройство. Поверь, оно опасно как для меня, так и для окружающих. Так что советую не подготавливать мне никакие комнаты, больше не следить за мной. Ладно?       Ему не ответили.       Лука всё продолжал, даже не смотря на повисшую, понурую голову рядом:       — Я хочу сказать, ты хороший друг. Но я должен дальше идти один. Я так давно решил. Я не собираюсь в свой план включать тебя, тем более, ты не заслуживаешь его. Ты намного большего заслуживаешь.       Генри Хаген всё молчал, не смотрел на друга. Только тихо вздыхал.       — Нет, правда, я тебе только буду мешать. Ты ведь на многое способен. А если бы завязал со всей этой дурью, так цены бы тебе не было. Ты же умный и красивый, с образованием. Университет же окончил? — попытался перевести разговор в другое русло, спросил Лука. Отчасти ему действительно было интересно знать ответ, ведь когда его забрали в психушку, Генри только отучился на первом курсе по экономике (у них была разница возраста в один год).       — Отучился, — буркнул ему в ответ экономист-наркоман-мажор. Как много характеристик можно было ещё придумать ему, в отличие от просто психа-Луки.       — Ну вот, замечательно.       А Генри всё стоял на своём:       — Нет, ты тоже… хороший. Для меня так точно.       — По-твоему я такой хороший человек? Знаешь, мне не нравится это выражение. Мне кажется, так называют тех, кто устраивает лично тебя. А устраивать всех ведь невозможно. Лучше отвлекись. На небо посмотри. Красивое.       На такое у Хагена отпора не нашлось. По сути, Лука был прав.       Больше не говорили. Лука только иногда усмехался своим мыслям, представляя в голове эту же ситуацию с разных сторон, с разными исходами. Больше у него нет тайн от друга. Конечно, убийство ещё двух людей он скрыл, но ведь это же не считается за враньё. Это — умалчивание.       Уже был заметен контраст между небом во время сбегания с места преступления и небом сейчас. Земля сделала небольшой поворот, и теперь светило казалось оранжевым и клонилось вниз всё стремительней. Скоро ночь. Двое так и сидели на скамейке на площадке, где за всё время прибегали лишь несколько детей и, конечно, занимались своими играми, а не обращали внимание на двух дяденек.       Лука Сато вспомнил про то, что собирался встретить закат и рассвет, поэтому начал подводить разговор к кульминации, как и хотел:       — Генри, — еле слышно начал Лука. Ему ответили ленивым мычанием. — Слушай внимательно и не перебивай. У меня вдохновение для монолога.       И Генри начал слушать друга, не шевелясь, он будто боялся спугнуть его мысли. И правильно боялся: этот человек редко когда бывает откровенным и обычным. А парень даже и не мог представить, какие галлюцинации, тревожные мысли и навязчивые голоса доставали Луку чуть ли не ежедневно, «отучая» от реальности и всё больше разрушая мозг.       — Какая разница, где и как ты появился в этом мире? Главное — жить, ни о чём не жалея. Это и значит для меня быть человеком. Свободным человеком. Я хочу сделать ряд дел; ради них-то я и стараюсь сейчас двигаться, убирать преграды с дороги, делать всякое… Это можно считать мечтой. Мечта может стать поддержкой или источником страданий. Она может наполнять человека жизненной силой или убить её. Но она всегда останется с нами в глубине. И мне сейчас трудно с ней, ха-ха… Вот тебе по жизни легко: ты всем нравишься харизмой, внешностью, даже деньгами. А я просто недоносыш какой-то. Мои родные родители ещё с детства никак ко мне не относились. А другие дети? Они считали меня… другим, пугающим, — с каждым словом Лука начинал постепенно повышать голос. Его понесло. — Да даже когда у меня начались явные проблемы с психикой, родители ничего не делали. А когда меня уже забирали в психушку, я видел их глаза…       Генри затаил дыхание, боясь пропустить хоть единую букву из речи. Такие откровения Лука не выдавал прежде. Вообще никогда. Его никогда нельзя было увидеть полностью искренним.       — …пустые глаза. Вот, кто настоящие пофигисты. Ебал я всю свою жизнь, — Сато говорил горькие вещи, и, самое пугающее, что всё это делалось с каменным лицом. Лишь глаза, пожалуй, были красноречивы.       — О-о-о, всё, стоп. А то сейчас пойдут проклятия всего человечества и… — Хаген попытался поднять друга со скамейки и повести дальше до дома, но тот упорно вжимался в неё.       — Нет, не стоп.       — Перестань. Ты же всегда был… хладнокровным. А тут истеришь и ноешь.       Лука впал в ступор. Он действительно думал, зачем всё это говорит, зачем при другом человеке, по сути, постороннем, с которым его связывают просто общее прошлое длинною в не так уж много лет, рассказывает свои накопленные обиды. Но ничего не придумал.       Ему всё думалось о том, почему именно Генри:       — Ты. Почему? Почему ты так обо мне печёшься? Я же тварь последняя.       Ведь два человека, особо ничем не отличающиеся, на первый взгляд, от остальной массы людей, встретились и нашли общий язык. Если задуматься, то ведь это так привычно: разговаривать с кем-то. Он может тебя понять, может жестоко предать. И это касается всех, ибо никто не может прожить жизнь полностью абстрагировавшись от социума. На Земле живёт много эволюционировавших обезьян, но кому-то свезло (а может, и не свезло) встретиться с конкретным человеком и в дальнейшем развить с ним отношения. Порой это захватывает дух.       Наконец, повинуясь Генри, Лука встал, но в голове уже начинался приглушённый звон, как-будто вдалеке зазвенели колокола. Откуда-то из глубины начали пролетать голоса неопределяемого пола, а все окружающие предметы (и Генри, схвативший за руку Сато, чтобы успокоить) размывались. Лука словно отделился от реальности куполом и уже был без сил хоть на малейшую реакцию. Его зазывали нечеловеческие голоса.       Они ему закружили голову; в глазах всё начало смазываться от слёз.       — Э-эй, ты чего?.. Лука, очнись. Что с тобой, чёрт?! — Генри встряхнул парня, обхватив за плечи, но эффекта ноль. Потом он даже присел перед ним на корточки, смотря снизу вверх и тряся за колено. Но он тщетно пытался достучаться.       Вдруг Сато резко помотал головой и, как ни в чём не бывало, взглянул на побледневшего друга. Спокойно он поправил кардиган, почесал затылок, затем начал глядеть в одну точку на земле.       Генри поднялся, храня молчание и уперев руки в бока. Весь его вид вопрошал, но Лука даже и не повернулся в его сторону. Кажется, он всё ещё пребывал в трансе.       — Что это только что было?       — Ничего, — Лука отмахнулся и сказал всё равнодушным тоном.       — Что это было? — ещё раз спросил Генри, уже более твёрдо.       — Что я, по твоему, делал в психушке? Я больной. У меня голова едет. Я слышу голоса и… много ещё чего. В моей истории болезни так и записано: «Психопатологический синдром. Недифференцированная шизофрения». В больнице было немного лучше, но туда я не вернусь. И это, в любом случае, не сможет вылечить меня даже на пятьдесят процентов. А тогда, спрашивается, смысл этих психушек и бесконечных лекарств? Они калечат.       Лука вздохнул, собираясь с мыслями и понимая, что больше тянуть не стоит. Хаген внимательно на него смотрел и ждал. Не перебивал.       — Я один всегда был. И сейчас тоже, даже не отрицай. Сам буду со своими тараканами. Не ищи меня и не сдавай полиции. Хотя, можешь и сдать, мне всё равно. Пока и удачи, — безразлично заявил Лука Сато и быстро ушёл.       Генри даже не успел ничего сказать, когда убегающая фигура растворилась в улице, оставляя его в рассеянности.       — Ты… просто идиот, Лука Сато. Жизнь бывает мучительна и невыносима, но люди должны знать ей цену и стараться поменять всё, а не творить беспредел. Ты это, видимо, не понимаешь.

***

      Лука шёл по покоцанной брусчатке, лениво передвигая ноги и смотря по сторонам, однако ничего не запоминая. Это как читать книгу просто от скуки, но не вчитываться и бездумно смотреть на строчки. Он думал о всяком, обо всём и ни о чём.       К примеру, думал о причине своего «побега», о чувствах насчёт всего случившегося. Лука не понимал, что вообще нужно объясняться другу в своём же поведении, как усмирить его привязанность. Они разлучались на несколько лет, в течение которых не общались абсолютно, но, когда встретились несколько дней назад, Генри остался почти таким же.       — Такое чувство, что у него и знакомых то нет. Вернее, друзей… — сам себе бубнил Сато. Мысли вслух успокаивают.       Однако куда же шёл этот человек?       Конечно, на крышу дома. Ему хотелось посмотреть на мир свысока, пусть даже и с нескольких метров. Ему хотелось встретить закат на крыше, как он часто делал это, ещё будучи более-менее безобидным подростком. Тогда он тоже был один и наслаждался моментом.       Закаты — это очень красиво. Сколько делается фотокарточек и всяких открыток с ними… Да и рассветы не хуже.       В этом районе — следующем опорном пункте Луки — дома́ все были, между прочим, не очень и высокими, аккуратными: либо обычные двухэтажные, либо офисные с ограниченным входом. Но это всё не то: нужно было особенное место наподобие старой жилой многоэтажки, где заедает домофон или вовсе отсутствует, чтобы легко можно было бы пробраться.       Через полчаса скитаний Лука Сато дошёл до такого подходящего местечка. Всё было просто прекрасно: и доступность попадания на чердак, а с него на крышу, и время дня, и полузаброшенность. Через пару часов солнце сядет, небо поменяет цвет, так что Лука пришёл вовремя.       Кое-как открыв неподатливый люк на крышу, парень сначала высунул голову. Её обдул ветер, сверху сильный. Потом, провернувшись на все триста шестьдесят градусов, вылез полностью. Осторожно, ползком он дошёл до самой верхушки ската, прилёг на неё и закрыл глаза. Его лицо было умиротворённо, никаких дум и волнений.       Только прохлада, оранжевый свет Солнца, одиночество и неудобная черепица с проростками мха.       — Хорошо как…       Было и вправду хорошо. Всё было спокойно. Погода, открывшийся вид, и даже на душе было если не удовлетворение, то приятная нейтральность.       Моменты, когда ты наедине с собой, отличаются от обычных. Вокруг нет людей и их смотрящих глаз. Наедине с собой человек расслабляется. А когда никого нет, чувство безопасности и спокойствия увеличиваются, ибо никто не может тебе навредить. Даже мыслей нет, даже не задумываешься ни о чём. Только этот момент, этот заходящий оранжевый круг, который так особенно ярко светит в свои последние минуты, этот ветер и красивый оттенок на всём, куда попадают лучи.       Но, ожидаемо, Лука не смог долго просто лежать и глядеть на закат, хоть тот и был красивый: бледно оранжево-розовый, яркий и притягательный. Вскоре его начали посещать волнующие душу мысли о дальнейших действиях. И теперь парень уже сидел, а не лежал, собираясь опять заговорить с собой:       — Мне осталось немного. Думаю, всё получится. Ха-ха, в конце концов, меня так лениво ищут… Я за это время смогу выполнить и перевыполнить план.       Такая уверенность похвальна. Но, как и всегда, есть негативные стороны: зачастую уверенность оборачивалась провалом. Радоваться заранее, грустить заранее, да хоть волноваться — дело несложное, но недостойное и неблагодарное.       Но Луке было всё равно.       До самого ухода солнца он успевал наслаждаться и моментом, и предвкушением скорого свершения грандиозного. И туда отнюдь не входил человек по имени Генри Хаген. Лука сейчас жил точно не для других, лишь для себя одного.       — Одиночество — не такая уж плохая штука. Быть одному проще, чем кажется: ты не под кого не подстраиваешься, живёшь только для себя и ни за кого не волнуешься. В то время, когда я разбирался с проблемами сам, всё получалось хорошо… По крайней мере, все беды и радости зависели только от меня. Хочешь что-то сделать хорошо — сделай это сам… — тут он замолчал.       Спикировав не пойми откуда, рядом приземлился упитанный голубь, начал расхаживать по крыше в метре от парня. Лука побоялся его спугнуть, решил тихо сидеть и наблюдать. Вряд ли птице понравится философия.       Голубь важно покрутился на месте, затем взлетел на ближайшее дерево, что росло прямо у края крыши, и, на прощание пискнув, улетел. Наверное, ему Лука не показался приятным соседом по крыше.       — Жаль, ужин улетел. Эх, нужно было Генри тащить до дома, там поесть и потом уж заводить прощальную речь. Ух, твою мать, и здесь Генри вспомнился…       Лука Сато прикрыл глаза, и тут же возник образ двадцати трёх летнего парня, высокого и улыбчивого. Он выглядел как обычно опрятно: зачёсанные назад светлые волосы, сверкающие зелёные глаза, чёрная водолазка и брюки с кожаным ремнём. Всё с иголочки, но просто. Потом эта фигура махнула приветственно рукой Луке.       — Да уйди ты… — отогнал видение парень и перевернулся на бок для более устойчивого положения. Всё же ночевать на крыше — не самая безопасная затея.       Одиночка на крыше вздохнул и на некоторое время отошёл от мыслей, просто наслаждаясь последними отблесками светила. Оно так прелестно и медленно клонилось, что кто угодно бы засмотрелся на такое, казалось бы, банальное, но красивое природное явление.       Однако вскоре, когда уже стало по-настоящему смеркаться, Лука вновь впал в вызванную противоречивыми чувствами меланхолию:       — Ведь всё идёт хорошо, я действую по плану, в случае чего — удачно импровизирую. Так отчего же сейчас я не спокоен? И почему мне кажется, что я зря кинул Генри?       Сердце при этом риторическом вопросе дрогнуло на мгновение, а потом его перебил банальный голод, который в свою очередь заглушился обычным сном с усталостью.       С нагретой за день черепицы слышалось мирное сопение до утра.