Человек свободный.

Никто никогда не узнает, о чём человек думает. Его могут заставить что-то сказать, и он соврёт, и его истинные мысли останутся неузнанными. Лука шёл по тротуару и думал об этом факте с радостью; сколько раз за свои двадцать два года он лгал, а сколько раз утаивал!.. С утра он вообще был каким-то другим, необычно распалённым, и Георгий это заметил, но смолчал. Лука мысленно поблагодарил его: пожалуй, если бы его начали расспрашивать, он бы сорвался. — Сегодня последний день. Последний день… — сказал он сам себе. — Я всё смогу. Всё получится, всё обязано получиться, — бодрился он аффирмацией. Он был как никогда пуст. Ни единой мысли, как будто запрограмированный робот. В возбуждённо-напряжённом состоянии, которое не выражалось на лице, Саторин доковылял до не то чтобы конкретной точки, но до первого удобного, по его мнению, места. Оно было удобно расположением составляющих: две полосы высаженных деревьев и тихая дорога между ними, чуть дальше — небольшой закуток для парковки и двухэтажка с ещё не открывшимся ателье внизу. Всё умиротворённо. В этом чудесном месте Лука, готовый нарушить тишь, заметил припаркованную слева машину — пыльный серебряный форд. Он подошёл и пнул по колесу — затрещала сигнализация. Саторин, довольный, отошёл на метр от машины и стал ждать хозяина. Этот всклокоченный мужичок, будто бы только проснувшийся, прибежал невероятно быстро из ниоткуда. Тучное его тело резво несли смешные худые ноги; Лука про себя подивился этому забавному созданию с непропорциональными формами. — Эй! Ты что делаешь? Зачем трёшься тут?! — крикнул мужчина ещё на подходе, размахивая длинными руками. — Затем, — коротко и жёстко ответил ему Лука Саторин. Впрочем, тот не услышал: уши от агрессии заложило, должно быть, иначе ещё бы что-нибудь гаркнул. Затем, когда мужчина приблизился вплотную и щёлкнул ключом для снятия сигнализации, Лука хлёстко ударил эту его протянутую руку с ключом. Ключ, конечно, выпал на асфальт, а мужчина покраснел от ярости: — Ты охуел, пидр?! Больной ваще! — Америку открыл, спасибо. — Лука цыкнул в раздражении. После удара руки был второй удар — в живот, потом третий — в переносицу. Из носа мужчины моментом потекла кровь, и ни в чём не виновный хозяин форда поспешил запрокинуть голову и пытался остановить руками кровь, вытирая её рукавом, не забывая при всём этом ругаться как можно грязнее. Но Луке Сато было без разницы, как его там обзывали: главное, что он быстро подобрал ключи и получил бесплатный транспорт. Даже в такой аморальной ситуации Лука вспомнил добрым словом Генри, так как именно благодаря ему он научился в семнадцать лет тонкостям вождения. На права сдать не успел по известным причинам и весьма расстроился этому. Наверное, это можно назвать одной из главных разочарований от болезни. Луке абсолютно необходима была машина в такой роковой день, когда решиться судьба и его самого, и даже Генри, который как минимум дал пристанище преступнику. Всё, чтобы доехать до ближайшего поста полиции, где он выберет место и «затаится» в ожидании Джуди Кинг. Лука полагал, что девушка пойдёт в тот пост, что ближе всего к дому Генри, куда она кинула чёртову записку, чтобы поскорее потом привести полицию туда. Оставалось лишь надеялся на такой расклад, поэтому стал смиренно и внимательно ждать Джуди. Хотя, честно говоря, ему не было страшно, не было гнетущего предчувствия, что он, вероятно, больше не будет свободным. Были только волнение да предвкушение. Как только Лука прибыл на своеобразный пост-караул близ полицейского участка, все возможные и невозможные эмоции ушли внутрь. Они бы сильно мешали. Приблизительно через полчаса на тротуаре справа появился силуэт. За всё время караула на глаза попался только один человек, и вот сейчас — второй. Лука тут же напряг зрение и сжал руль так, что кожаные перчатки (одолжил безвременно, опять же, у Хагена, чтобы не оставить отпечатков) захрустели. Глаза его стали продолговатыми, узкими и презрительными. Этот силуэт, несомненно, принадлежал Джуди Кинг. Хоть лица и фигуры Лука не знал, но эта девушка твёрдо шла в сторону участка. Но одного этого было мало для уверенности, как бы Лука не бесился и не рвался действовать. И тогда его вдруг словно прошибло: — Да ведь та фотография на полке в коридоре!.. Точно она. Эти короткие волосы и коричневую кофту я не забуду ни за что. Она в ней всегда ходит, что ли? Форд резко понёсся вперёд, его водитель был невменяем и упёрт, его ничто не могло остановить — как тогда, в ночь побега. Пожалуй, эти два эпизоды схожи: в обоих случаях Лука борется за свою свободу. Буквально две секунды — и бампер (а потом уж и вся лобовая часть) с высокой скоростью пробил девушку, переходящую дорогу прямо перпендикулярно автомобилю. Её подбросило на капот, потом с него она, будучи уже в несознании, соскользнула и шмякнулась на асфальт. И безвольное тело её валялось, разбросив руки и ноги под неестественным углом. На лбу и, скорее всего, ещё и в нутре организма — кровотечение. Лука не останавливался ни на секунду; он всё гнал и гнал, чтобы никто его не успел разглядеть, чтобы он под аффектом вдруг не выпрыгнул из машины и на стал, тряся тело, кричать в лицо мёртвой Джуди что-нибудь вроде «сука, получила?». Руки его тряслись то ли от страха, то ли от возбуждения, то ли от радости, пока он отворачивал от той улицы и выруливал в какой-то невзрачный переулок. — Ха… Ну и денёк. И это только утро. О, как замечательно я угадал её намерение! Как повезло! Ха-ха-ха… Я весь трясусь от адреналина. Очень приятное чувство. Потом он бросил машину там, в переулке, и пошёл скорее на улицу, что была параллельна той, на которой он минуту назад сбил человека насмерть. Ему было любопытно посмотреть хотя бы издалека, не привлекая внимания, какая шумиха поднимется. А он был прав: шумиха была. Весело ли — труп валяется прямо в нескольких метрах от участка полиции. Он наблюдал, делая специально озабоченный и любопытный вид для прохожих. На самом деле внутри у него всё рвало и метало. И перед глазами у него стали появляться расплывчатые, словно неумело нарисованные ребёнком лица, что-то бормочущие и хмурящие кривые брови. *** Псих ушёл, не дожидаясь конца вакханалии с трупом, так как было бы опасно его долгое нахождение в качестве зеваки. Поэтому Лука через полчаса уже стоял у знакомых дверей, готовый постучать. Рука замерла в сантиметре от (дверной молоток?) и не желала доделывать дело, будто онемевшая. /- Это всё от нервов./ Не давал покоя тот мужчина с фордом, который Луку запомнил, без сомнений, отлично. Но его нельзя было назвать настоящей угрозой, ибо он не знал, откуда и куда шёл угонщик и зачем вообще угнал машину. А если полицейские каким-то образом соотнесут словесный портрет угонщика при допросе хозяина машины и разыскиваемого психа, то, конечно, поймут и тот факт, что Луке Сато зачем-то понадобился транспорт. Потом, возможно, присовокупят к этому и сбитую Джуди Кинг, но одного, самого главного, никто точно не поймёт: зачем было Луке сбивать — если вдруг это и вправду он — эту девушку? На этом моменте будет заминка, как минимум. Потому что никто не может узнать, о чём думает Лука. И вот он стоял, как статуя, не смея двинуться и думал: /- Ужасно. Что дальше делать? Жить так, как хочу? Не получится. Я не смогу. Я больной. Меня съест шизофрения рано или поздно, и тогда всё зря. Или меня поймают и посадят. Зачем я вообще сбежал?.. Смерть неминуема для всех. Какой смысл жить свободно? И жить вообще? Ну, должен признать, убивать было весело./ Лука не решался стучать и глупо стоял с поднятой рукой. Из глаз текли мелкие слёзы, такие редкие для Луки, что он удивлялся этой жидкости и ежеминутно вытирал рукавом мокрые щёки. Ему было плохо, хотелось упасть тут же, на землю, и закричать. Ещё хотелось страдать физически, чтобы отвлечься от душевных терзаний. — Ебать… — раздался спереди удивлённый голос. Перед глазами всё плыло, но и без зрения Лука бы ни за что в жизни не спутал знакомого голоса друга. *** Он проснулся и не смог открыть веки. Лампа была тусклая, но даже с ней глаза при малейшей попытке открыться слезились и болели так, будто их прокалывали мелкими иглами. Неприятное и жалкое положение. — Эй? Ты проснулся? Лука молчал. Он не хотел говорит, хотел только глотнуть хоть каплю воды — сильно пересохло в горле. Но Генри не отступался: — Тебе что-то нужно? Голова болит? Что с тобой вообще, чёрт? Ты просто упал на пороге… И на это ему не ответили. Лука даже и сам не знал, что говорить: он чувствовал себя смутно, как будто всё было нереально, всё сон. Горло, казалось, сохло с каждой минутой всё больше, и теперь Сато хотелось выпить не каплю, а пятилитровку. — Ну что ты молчишь? Я же вижу, что ты очнулся. С дрожащим вздохом раздражения Лука ответил: — Дай воду. Выпил заботливо принесённую кружку — и сразу стало легче, но эта кружка как будто пробудила аппетит к воде, и Луке хотелось ещё таких кружек десять. Но сдержался. — Спасибо. Теперь отвечаю: голова не болит, не знаю что со мной, молчу потому, что трудно говорить. Глаза жжёт. — Я боюсь спрашивать, где ты шлялся… — Ну так не спрашивай. Помолчали. Генри закрыл ладонями лицо и сгорбился, Лука просто отдыхал и пытался ещё раз безуспешно открыть глаза. Прервал молчание Хаген: — Ты убил её. — Да. Думаю, да. Кстати, раз уж заговорили о… — Помолчи и дай мне сказать. Ты тварь. Ты убиваешь, чтобы самому жить. Без понятия, скольких ты убил, но явно не меньше двух. Ты сбежал с психушки — прекрасно, но какой ценой? Адреналина захотелось? Ты что, не понимаешь, что это ужасно? Тебе совесть не позволит жить спокойно! — Генри распалался с каждым предложением всё больше. Лука даже заставил себя открыть веки, чтобы лицезреть его красноречивое выражение лица. — Я знаю, какого это! Я видел, как убивали! И я не мог их остановить!.. И даже, не замарав руки, я не могу спать спокойно. Я сволочь, но ты… — Хуже. Да, я намного хуже. Я ненавижу людей, только единиц нахожу сносными. — Это я уже понял… — со вздохом сказал Генри. Он был огорчён, как мать бывает расстроена своим ребёнком. — Скажи, что ты хочешь? Лука понял, что он имел в виду. За долгое время он задавал такой же вопрос сам себе, ответ всегда был — свобода. — Я не получу то, чего хочу. Только не в мире, где живут другие люди. Ха-ха, не знаю, на что я надеялся?.. — с грустью ответил Сато, и его стала охватывать те тоска и отчаяние, которые охватывали при попытке суицида. Он даже почувствовал подступающие слёзы — не от света, а от эмоций. — Я пересмотрю свои желания, дорогой Генри. И больше не надо меня поучать: это дело гиблое, я понял лет десять назад. У всех своё мнение. Люди не меняются. — Больше не могу возиться с тобой. Буду поздно. Лука кивнул и закрыл глаза. Когда входная дверь закрылась за бесконечно терпеливым и верным Генри Хагеном, человеком удивительно взрослым, он ощутил невероятную пустоту. Даже язвить никому не хотелось. *** Лука вставал два раза: первый — ходил на кухню пить, второй — во дворик. Там он просто лежал на газоне за кустом (?) и смотрел в небо, где завязывались тучи. Скоро пойдёт дождь. Он вслух говорил сам с собой, дабы разобраться во всём окончательно: — Жаль, что план оказался никчёмный. Но что мне, нужно было тухнуть в психушке?.. Наверное, сейчас лучше всего уйти далеко. Убежать. С Генри? А зачем ему это? Он замечательно устроился тут, нахуя ему я? Остаться в Канаде, да как минимум в Квебеке, нельзя: меня рано или поздно — но скорее рано — найдут. Доставлять и дальше проблемы Генри — никуда не годится, я не настолько эгоист. Так, на поезде однозначно не убежать. На станциях уж точно есть ориентировки на меня. Попутками? Возможно. Но если на трассе будет хоть один патруль — мне конец. Однако этот вариант лучше поезда. Пешком… — тут Лука засмеялся, — отстой! Сато сидел на заросшем берегу реки, отделяющим (???). Это местечко настолько близкое к воде он обнаружил очень давно в детстве и всегда гордился своим открытием, никому его не показывая. Мирно текла вода, солнце светило по полуденному ярко; Лука сидел тихо без единой мысли в голове, обхватив колени. Ему нравилась природа. Невероятно живыми казались ему травинки, дрожащие на ветру, или пышные деревья, или вот та же бегущая речка — все они безмолвные и оттого притягательные. Растения никогда не скажут тебе плохих слов, как и хороших. — Вы свободны. Вы живёте своими прекрасными жизнями и не убиваете друг друга. Разве ромашка может убить, скажем, ковыль? Да никогда. А люди каждый божий день убивают друг друга: кто в буквальном смысле, кто в переносном. Мы давим друг на друга, мы влияем на жизни друг друга, мы хотим — пусть никто не признает — как можно больше захватить душ, чтобы иметь влияние, чтобы они нас поддерживали и помогали. Генри куда-то уехал по делам: то ли в Штаты, то ли просто в другую провинцию — Лука не расслышал. Поэтому говорить было не с кем и не о чем. Генри обещал, что они уедут куда-нибудь далеко-далеко из Канады, обещал Сато, что он сделает ему документы и тот сможет уже не прятаться. — Благородный. И влюблённый. Ха, как подросток влюблённый, ну серьёзно. Так трогательно обо мне печётся. Прелесть какая. М-да, мы оба хороши, вообще-то… Он всё говорил с рекой блаженно щурясь от лучей. И было ему наконец-то хорошо на душе.