Человек свободный.

      В один миг всё торжественное настроение может исчезнуть, и уверенный человек тут же крошится, рассыпается в ничто. Это самый противный случай, который ставит на место чересчур самоуверенных и ломает надеящихся на лучшее.       И вот распалённый неудачей Лука, уныло бредущий с нулевой информацией по лестнице вниз, проматывал разговор с Руфусом уже третий раз в надежде найти скрытый намёк, который помог бы в поисках Джуди Кинг. Но ничего не было, ничто не цепляло ум. Эта девушка казалась неуловимой, а сам преступник-Лука — обречённым.       — Ну как же так? Не может человек уехать не пойми куда. Это должно быть хоть более или менее ей известное место: дом родителей, сестры, загородный коттедж… Место, где ей будет спокойно. И она точно должна быть не одна там. После всего стресса, она, думаю, не может быть одна. Не может, определённо…       Но размышления мало к чему могут привести. Главное — действовать. Жёстко и здраво, без эмоций. И не делать всяких бесполезных глупостей.       Сато вышел из подъезда злой и растерявшийся, как маленький тушканчик. Асфальт под ногами начал вдруг расплываться, двигаться и становиться словно плавленным и оттого мягким, текучим. Он стал будто засасывать ноги, как зыбучий песок. Лука пошатнулся в исступлении, когда в ушах угрожающе зазвенело. Он встряхнул головой энергично и потёр глаза от очков — наваждение прошло.       Это всё от расстройства и внутренних эмоций.       Его встретили около дома те же подростки, почти не сдвинувшиеся с места за эти полчаса. Лука, как только их увидел, сразу решил попытать счастье у них, несмотря на неприязнь.       На протяжении всей школьной жизни его не принимали одноклассники. Он был печально известен во всей школе и имел не вполне хорошую репутацию. Поэтому каждый день содержал своеобразный распорядок: получить несколько презрительных взглядов от учителей, увидеть пару запуганных младшеклассников и пару одобряющих взглядов отбитых на голову парней старших классов, ещё выслушать желчь от кого-нибудь, получить подзатыльник… Но отчего всё это его преследовало?       От того, что он, начиная с седьмого класса, стал много спорить с учителями, открыто показывая своё недоверие относительно их знаний, часто ругался и с недалёкими и раздражающими его учениками. Также любил, когда было особенно радостное настроение, запугивать маленьких рассказами о своих видениях и снах. Ещё он рисовал кошмарно уродские и пугающие рисунки шизофреника и подкидывал их в раздевалки. И некоторые тогда даже думали, что шизофрения заразная. И всё же он многим нравился своей странной харизмой (чаще всего он был вполне адекватным): поэтому его приглашали на вечеринки, поэтому с ним иногда общалась элита школы. Генри в том числе.       Но главным событием стали драка до обморока со школьным капитаном баскетбольной команды (из-за неподелённого пирога в столовой), в которой Лука вышел победителем; и ещё одно странное событие: в последний год, в день перед выпуском, Лука подвесил над главным входом мёртвую белку. Зачем и почему — никто не знал и знать не хотел. Но никто тогда не думал, что эта белка была даже менее безобидной выходкой, ведь псих буквально неделей ранее втайне от всех наловил этих белок (с огромным трудом) и выпотрошил, желая «понять их существо». И оставил в нормальном виде только одну, которую заметили около ста людей перед школой. Если бы такое узнал кто-либо, то Луке влетело бы сильнее.       Ну а потом, летом, если точнее — в августе, его забрали в замечательное место для таких, как он.       Но несмотря на свои безбашенность и силу (пусть даже он и не выглядел спортивным), Лука терпеть не мог подростков вне школы. Они его не знали, не знали всё, на что он был способен, и самые противные из них часто смеялись ему в лицо, оскорбляли его внешность или одежду, считая это «уродством». Но он, в целом, редко когда отвечал им и старался всё осаживать у себя внутри.       И вот он пошёл к тем подросткам, всё так же сутулясь, широко и немного неуверенно. Они поначалу на него и не обратили внимание, а когда он уж дошёл и остановился рядом, вопросительно посмотрели.       — Ребят, вы не знаете случайно Джуди? Она вот в этом подъезде живёт, — начал пытать счастье Лука.       — Случайно знаем. То есть, знаю только я, — кивнула девочка и приготовилась слушать, что ей скажет незнакомец. Её спутница отошла в сторонку, поняв, что она тут ни к чему.       — Я ищу её… Она куда-то уехала, а мне очень хочется перед ней извиниться. Понимаешь, я её обидел… А она уехала… Я боюсь, не случилось ли что-то серьёзное.       — Ну да, она уехала. Я в тот момент тоже здесь была и видела. А ты чего, её бойфренд, что ли?       Лука угукнул и поправил сползающие очки.       — А-а, поняла. Ну, она хорошая, всегда на меня ласково смотрит и иногда шоколадом угощает. Но я не знаю точно, куда она поехала, извините.       — Эх… Может, у неё есть дом какой-нибудь? Может, она к родственникам могла укатить? — попытался последний раз Лука, но уже и без всяких притворств выглядел разочарованным.       — Не уверена, но… Джуди, возможно, у своего отца сейчас. Он тут редко появляется: живёт далеко, в Эдмонтоне*. Но есть ещё один вариант… Насколько я помню, она несколько раз уезжала отдыхать в какой-то дом на реке. Но точно не помню.       — Ага, понятно… — отрешённо сказал Сато, а сам думал о бесполезности этого разговора. Потому что если она собирается давать на Луку показания, — а она точно это сделает — то никакого смысла дальше этого города ей уезжать нет. И эта девчонка никак не помогла, только дала бесполезную информацию. Но сама девочка была вполне приятная, на счастье предрассудкам Луки. — Ясно, благодарю.       Итак, свой печальный исход был Луке уже понятен. Что он мог с этим сделать?       — Мерзость. Из-за неё мне теперь опять нужно бежать. Ну разве не самая настоящая мерзость? Она ведь сама не на сто процентов уверена в том, что именно в том доме, куда она кинула записку, нахожусь я. Иначе сразу сдала бы меня, а не давала «день на то, чтобы я пришёл с чистосердечным». Да, значит, и у неё не всё так схвачено… Есть два пути: убежать куда подальше, кинуть Генри, чтобы его не подставить под удар, когда эта Джуди приведёт копов к нему; или же тупо надеяться на удачу. К примеру, чтобы эту дурищу задавила машина или хватил сердечный приступ. Ну и мечты у меня, ха-ха… Стоп.       Лука резко остановился. Его глаза озорно блеснули лукавыми искрами.       — А если её действительно собьёт машина? Да, да, это будет замечательно. Это будет то, что нужно. Это будет спасение. Моё спасение. О, как всё хорошо я придумал! Ох, но есть одна незадача… — пригорюнился парень, но тут же отбросил печаль, так как сама эта идея аварии затмевала все неудобства в исполнении. — Нужно как-то понять, в какое отделение она пойдёт. А как узнать? И где взять машину? У Генри? Жалко ведь, она хорошая и запоминающаяся. Нет, нужно попроще…       И он ещё долго шёл в прострации, разговаривая сам с собой, пока ему не надоело и не стало тошно:       — Фу, хватит. Устал уже от этой идиотской Кинг. Мозги плавятся от неё. Лучше куплю мороженое. Ванильное. Или лучше ягодное?..       Он пошарил в кармане толстовки и нашёл там немного мелочи.       — Класс, надеюсь, Генри не пожадничает пару монеток на мороженое.       Таким образом Лука быстро забежал в ларёк на параллельной стороне улицы и выбрал обычный пломбир. В вафельном стаканчике.       Продавщица мельком покосилась на странного покупателя с царапиной на щеке и чуть помятым лицом, но ничего не сказала.       А Лука Сато получил своё мороженое. Можно сказать, бесплатно, потому что деньги не его. С ним он пошёл неспешно, подставив лицо под лучи света. Ему было очень приятно идти, ни о чём не думая. Было то прекрасное ощущение, когда тебе никуда не нужно идти, у тебя нет никаких обязательств или банально работы.       Через некоторое непродолжительное время, потому что Лука съел, кусая, мороженое за пять минут, его позвал слабый и жалостливый голос откуда-то снизу:       — Добрый человек, дай пару центиков, пожалуйста!..       Это был бомж, развалившийся прямо на тротуаре, с краю. Он был немолод, а неухоженность добавляла ещё пару лет возраста. Он смотрел на парня воспалёнными, узкими глазами и протянул ладонь лодочкой в ожидании подачки.       Но её не было.       — Чего? Цент, говоришь? — брезгливо сказал Лука, притормаживая. Он пошарил в кармане: там, конечно, ещё осталась мелочь. Он хотел было присесть на корточки, чтобы быть на одном уровне с бомжом, но ещё больные, слабые ноги бы не удержали его, так что он как бы возвышался над мужчиной. — Знаешь, что я тебе дам?       — А? Э, что?       — Совет. Такой простой и ужасно очевидный. Для меня, по крайней мере, это очевидно… Твоё попрошайничество бессмысленно. Твоя жизнь бесполезна. Ты живёшь в крайней нищете, тебя может обидеть кто угодно. Ты надеешься только на добреньких людей, которые дают кусок на выживание в день. Но какой в этом смысл, если ты сам ничего не делаешь? Ты сам не пытаешься выйти из этой канавы, я уверен. Ты, хоть и не подчиняешься властям и большинству законов, всё же скован своим ужасно глупым положением. И твоя жизнь никому не нужна. Не жди, пока какое-нибудь заражение крови или ещё что-то подкосит тебя; можешь умереть досрочно. И всем будет плевать. И не нужно унижаться и расплываться ради подачек.       На Луку словно напала злость, как будто этот жалкий бездомный был причиной всех его проблем. Или, может, в мороженое был подмешан вирус бешенства?       Нищий сидел с протянутой рукой в шоке от этого выброса слов. Ему очень странные слова чёрствым тоном. Таких, как этот бомж, было не так уж много, и разные благотворительности и гуманисты определённо компенсировали эту нищету. Поэтому он, в целом, не жаловался на жизнь и не встречал открытого пренебрежения. А этот темноволосый парень был явный циник не из гуманистов.       — Уйди отсюда и не мозоль мне глаза! И никому больше не мозоль их. Ты — ничто, — закончил феерично Лука, а тот мужчина поспешил удалиться, прихрамывая и оставляя за собой лёгкий шлейф вони. — Надо же было наткнуться на этого. Ну что за везунчик…

***

      Вечером Генри упросил друга (нет, уж точно больше, чем просто друга) пойти к человеку, который спас ему жизнь. То есть к соседу-врачу. Сато сначала упирался и ни под каким предлогом не хотел выходить из дома вообще. Тогда Генри пообещал ему одно любое желание в качестве приза; Лука сразу согласился и через минуту стоял готовый в дверях.       До дома так называемого спасителя было примерно триста метров. Дошли быстро.       — Короче, просто поблагодари его. И веди себя нормально, а не как обычно, — напутствовал Генри, останавливаясь напротив красивого аккуратного здания. По нему было видно, что хозяин — человек уважающий себя и своё пристанище.       — Ладно.       После краткого стука Луки дверь открылась.       Высокий, даже выше Хагена пятидесятилетний мужчина протянул смуглую руку для приветствия и сказал спокойно:       — Так и думал, что это вы… Я — Райан Виграсс. Будем знакомы, — Генри просто кивнул, а Лука пожал руку. — Проходите, поговорим.       Луке стало как-то не по себе от этого «поговорим», хотя оно было сказано вполне обычным тоном, но он всё-таки прошёл внутрь за мужчиной. Генри сразу за ними.       Внутри было очень аккуратно, ничего лишнего. Дом был небольшой, как и комнаты. Очевидно, врач тут жил один.       Когда уселись — Лука и Райан за обеденный стол, Генри на кресло, чуть дальше этих двоих — началось то, ради чего Сато и тащился сюда:       — Знаете, мистер Виграсс, я пришёл поблагодарить за… э, за помощь. Если бы не вы, я бы не смог больше есть гастрономические изыски дорогого Генри или шляться без дела. Спасибо.       — Ох-о-хо, не стоит. Я был рад помочь. Как себя чувствуете? Ребро не беспокоит?       — Пока что нормально, но выгляжу я ужасно. И это только лицо… Про остальное тело промолчу. Но благодаря боли я ощущаю себя живым, представляете? В общем, наверное, я даже рад, что вы оба… — Лука обратился к обоим своим собеседникам, — подсуетились и не дали умереть мне. Да, вот так.       Хаген засмущался и просто кивнул ему в искреннем признании; мистер Виграсс добродушно хохотнул.       — Я ведь обычный хирург, да и то на пенсии, какой уж из меня спасатель самоубийц. Это к психологам нужно обращаться.       — Уже не работаете?.. Вы же ещё не очень стары, — удивился Генри. Кажется, он до этого был убеждён, что сосед всё ещё практикует.       — Ну, если говорить коротко, то из-за некоторых влиятельных пациентов частной больницы, где я работал, меня убрали по тихому. Чтобы не мешался этим авторитетам своими принципами и правильностью. Так что, друзья, иногда ваша же честь может вас завести в тупик. Теперь вот сижу дома, — с печалью и знанием жизни в голосе ответил врач.       — Жаль… Я, кстати, тоже хочу вас поблагодарить, — перенимая у Сато позицию благодарящего, продолжал Генри. Он даже встал с кресла и подошёл к Райану Виграссу. — За Л… к-хм, за этого дурака, — Хаген решил не раскрывать имени разыскиваемого психа. — Правда. Я не знаю, что бы делал потом с его трупом. Что бы делал без него теперь, когда мы… когда я его…       Он не договорил и махнул рукой, при этом искоса смотря на Луку. Он стал более нервным. Потом он засмеялся сам над собой и продолжил:       — Мистер Виграсс, вы даже не спрашивали ничего лишнего. Я это ценю, и если вам вдруг что-то понадобится, то я к вашим услугам.       — Вы оба забавные малые, — ухмыльнулся мистер Виграсс. Лука сморщился, а Генри мягко улыбнулся. — Берегите друг друга. А сейчас мне, боюсь, нужно откланяться…       — О, да, конечно. Мы же без приглашения… — заторопился Хаген и потянул за локоть своего спутника в сторону прихожей. — Мы пойдём.       И они ушли под дружелюбным взглядом хирурга и его прощальным маханием руки.       После визита, ещё не зайдя домой, Лука Сато сказал:       — Напоминаю о твоём обещании, дорогой.       Генри не сразу понял и сдвинул брови.       — Ты мне должен желание, — чуть раздражённо ответил Лука.       — А-а… Ну, валяй. Говори.       Лука задумался. Очень усердно, долго он думал: аж до самых дверей дома и ещё несколько шагов по коридору.       Наконец он торжественно объявил:       — Я хочу, чтобы ты пришёл сегодня в двенадцать на балкон. А до этого можешь хоть что делать, только на второй этаж не ходи: я там буду. Меня не донимать. Я буду думать, много и трудно. О насущном.       Генри облегчённо вздохнул: это было проще простого, без всяких запросов по типу «купи мне билет на Мальдивы и виллу на пляже». Но этот балкон ему не давал покоя и в то же время он не мог дождаться двенадцати часов ночи.       В животе его до назначенного времени то и дело что-то скручивалось в странном предчувствии.

***

      — Я буду опять много говорить, приготовься, — сразу же в лоб начал Лука, как только на открытый балкон ступила нога Хагена. Было ровно двенадцать ночи, настал новый день.       Он даже не решился открыть рот. Просто сел на приготовленный стул рядом с Сато. Ещё стоял маленький стеклянный столик и в самом углу, около прутьев балкона, был поставлен горшок с диффенбахией. Лука его, видимо, притащил из коридора для красоты (или растения его успокаивали).       Эта ночь была лёгкая и хорошая: звёзды были прекрасно видны, что в городах бывает редко, месяц красиво отбрасывал в темноте блик, облака были редкие и расплывчатые. Даже Лука был тихий и задумчивый. Он всё смотрел в даль, словно хотел высмотреть на месяце что-то.       Генри впервые за неделю видел его таким по-настоящему серьёзным.       Вдруг парень заговорил размеренно, не отрываясь от неба:       — Завтра будет интересный день. И, возможно, последний для меня. Возможно, мы больше не увидимся. Эх, одни проблемы… А я бы хотел составить ещё один план и выполнить его. Но пока не судьба. Пока что у меня получается немного другой план, не такой весёлый.       Генри Хаген, сжав губы, смотрел на этого странного, жестокого, но чем-то притягательного человека и как будто пытался запомнить все мельчайшие черты его профиля, волос, шеи…       — Но я не могу не уйти завтра. Мне нужно. Прими как должное и не суетись. Если я не приду завтра, то знай: больше ты меня и не увидишь.       Генри вконец выгорел:       — Ты издеваешься? Опять ты говоришь ерунду. Я же тебе сказал: постарайся не попасться. А ты что делаешь? На завтра какую-то хрень задумал, и уж явно не променад в дубовой роще. И опять один, опять я должен переживать и думать о самом плохом! Ну что за идиот… Ещё на балкон позвал, ночью. Романти́к устроил, блять. Здорово.       Лука слегка улыбнулся и повернул голову к нему.       — Никогда не смогу понять твоего волнения за других людей.       — Я даже не сомневаюсь… Давай хоть обнимемся на прощание. Или порежем ладони и пожмём руки! Давай? Ну, чего молчишь? — едко говорил Генри, а лицо было жёсткое.       Лука так и молчал, улыбаясь.       Минуту они смотрели друг другу в глаза, прожигая зрачки. Но потом Лука действительно протянул руку.       Генри сощурился и, как только коснулся кончиками пальцев его руки, услышал скрип придвигающегося стула и почувствовал неловкое тепло. Оно шло от тела Луки, который внезапно вздумал показать нежность.       Хаген устало уронил голову на плечо ему и промямлил:       — И вот… что делать сейчас?       — Что хочешь. Вся ночь к нашим услугам. Я подумал и добавил в план Мы можем всю ночь петь, или молчать, или спорить о теории Розенхана*.       — Чего?       — Не важно. Наслушался всякого в психушке, вот и всё. От скуки заслушивался болтовнёй врачей… Кста-ати… — отодвинувшись, Лука ехидно взглянул в зелёные глаза напротив. — Вот ещё одно моё желание, если позволишь: ты признаешься мне чётко.       — А поконкретнее? Я не понял.       — Ты прекрасно понял меня.       Появилась пауза, при которой Лука сдерживал смех от забавно-напряжённого лица Генри Хагена. А сам страдалец, действительно, всё понимал и оттого тяжело решался на признание.       И вот, момент истины после долгого внутреннего конфликта.       — Я… Тебя. Люблю.       Сато захлопал в ладоши, как радостный, задувший свечи на торте ребёнок. Генри не мог поднять глаза и смотрел куда угодно, но только не на свой предмет воздыхания. К тому же ему сложно далось это признание при недавно открывшихся обстоятельствах скорого расставания.       — Замечательно. Я… хи-хи, я так долго ждал этого. Я очень долго ждал, хотел убедиться в том, что я верно догадываюсь. Ха-ха, какое странное чувство…       Лука тихо смеялся, руками вороша свои волосы. Потом он подпёр ими лицо, локтями упираясь в колени, и всё говорил, как помешанный:       — Ха-ха… Так странно. Я такой странный. Такое чувство… странное. Знаешь, Генри, это словно… удовлетворение? Нет, кое-что более мягкое… Тихая радость. Да, точно. Тихая радость!       И он довольно откинулся на спинку стула с руками под головой, будто наконец-то разрешил какой-то трудный ребус.       — Ты… — начал Генри в негодовании, но потом сник и замолчал.       Так же молча он встал и загородил весь обзор — и месяц, и крыши соседних домов, и вообще небо. Лука со специально приукрашенным интересом пялился снизу вверх на эту «загородку».       Подул лёгкий ветер, растрёпывая волосы обоих. Привычно аккуратные, уложенные светлые волосы Хагена на макушке стали походить на солому. Лука хихикнул.       — Что стоишь, загораживаешь мне чудесный вид? Или отойди, или… — завозмущался псих, но не договорил. На него навис Генри, намного сильнее и крепче, чем он сам обнимал буквально пять минут назад. — Задушишь сейчас.       Но его зажали ещё сильнее, как будто обруч сжался. И светлые волосы забавно щекотали лицо, и руки, чуть больше рук Сато, цеплялись за футболку на спине, словно хотели порвать ткань.       — Да ты… Что делаешь? Ведь правда задушишь.       Но Генри бы никогда его не задушил, даже если бы был максимально зол или был под кайфом.       — Ты!.. Только посмей завтра не вернуться. Слышишь? — прошептал уже практически лежащий на Луке и опирающийся только за счёт него и стула. Луке было, конечно, некомфортно сидеть на жёстком под своеобразным давлением постороннего тела.       — Слышу, не глухой. Отойди, будь добр.       Теперь все встали на свои места и никто никого не давил объятиями. И тогда бывший пациент клиники заявил:       — Ты мне тоже дорог, признаю. И клянусь постараться выйти сухим из воды. И вот ещё, напоследок…       Лука Сато встал и, поравнявшись со своим уже как недельным спутником, поцеловал его. Вернее, это нельзя было назвать поцелуем: настолько лёгкое и быстрое касание, что не сразу сообразишь.       Смятение, непонимание, отрешение — всё это было прекрасно заметно на лице наркодилера, когда Лука спешно ушёл с балкона в свою излюбленную гостиную. Закрыл там дверь изнутри.       И оттуда он не выходил до утра, весь напряжённый до невозможно предстоящей развязкой истории.