Daughter of Destiny

Анна и представить не могла, что Лондон, который весь, казалось, умещался на маленькой почтовой открытке, окажется таким большим и шумным, если не считать длинных и зловещих заводских труб, из которых, словно огнедышащие драконы, поднимались клубы черного дыма. Было около восьми вечера, когда промокшая и осунувшаяся фигурка Блэр стояла у небольшого дома на окраине города, сжимая в грязных бледных руках сложенный вчетверо листок, некогда бывший письмом, а теперь походивший на клочок газетной бумаги, которым заклеивают стены зданий для рекламы. Начинало темнеть, но фонари так и не зажигали, поэтому там, где она находилась, со всех углов тянулись холодные декабрьские тени, облизывая оголенные колени неожиданной гостьи. Она не помнила, как добралась до Лондона... Помнит только череду длинных изгородей, за которыми постоянно пряталась, опасаясь несуществующей погони, да узкую грязную от мокрого снега дорогу, ведь, чем дальше она удалялась от Норвуда, тем сырее становилась погода, а шапки сугробов всё реже попадались на глаза, чего нельзя было сказать о глинистой земле под ногами, в которой то и дело застревали проезжающие повозки. Наконец, измученная и обессиленная, она села отдохнуть у придорожного столба, чтобы решить, в какую сторону направиться, а главное, как отыскать заветный адрес. Тень какого-то исхудалого черного мальчишки мелькнула перед её затуманенным взором, и Анна тут же вскочила в надежде догнать его, но тот исчез: то ли свернул в один из темных переулков, то ли испарился выдуманным ведением, как крошечный домашний паук — стоит постучать ногами, как того и след простыл. Улица снова опустела. Анна несмело зашагала в сторону гулко шелестящей мелодии... Блэр, как и большинство людей, всегда была готова, чтобы заметить или предугадать трудности, возникающие на пути, но была совершенно беспомощна, когда стояла задача преодолеть их. От усталости подкашивались ноги, и она невольно вспомнила, хотя и жесткую, но всё же теплую кровать норвудской школы, и от этой мысли её даже затошнило, так ей хотелось повернуть время вспять, но, вспомнив тощие голые ноги вечно болеющей Лиззи и её весёлый смех, абсолютно с ними не сочетающийся, мотнула головой, приходя в сознание, и твердо решила достигнуть своей цели. И, видимо, Анна вышла на какую-то довольно оживленную улицу, потому как, то тут, то там, стали появляться прохожие, глядевшие на неё однако с нескрываемым любопытством, но не проходило и доли секунды, как они тут же отворачивались, точно видели подобное не в первый раз. Сколько могла заметить Анна, все они были одеты с иголочки... Может, лишь от того, что уже вечер, поэтому все бродяги и попрошайки давно уже спят, или от того, что она вышла на какую-то главную улицу, предназначенную для дорогих щегольских сапог и ювелирных туфель, а вовсе не для обуви, больше похожей на наждачную бумагу, чем на изысканный гардероб английской дамы. У неё не хватило духу просить милостыню, хотя есть хотелось даже больше, чем попасть в тепло и уют, или хотя бы просто — в тепло... С магазинов тянулись запахи дорогих блюд: горячая выпечка и дорогой алкоголь перемешивались в аромат чего-то терпкого и диковинного. Дневные лавочки закрывались, зияя пустотой, и только кое-где еще лежал не распроданный товар, но это всё было ближе к проулкам, а в центре играла живая музыка, на мелодию которой и вышла из серых трущоб уставшая Блэр. Она бы сейчас поспорила на все деньги мира, что под её глазами можно прятать тени от домов, настолько сильная её одолевала усталость. Где-то здесь, подумалось ей, присевшей на ступеньки дорого ресторана, в одном из домов старик Блэр скрывает маленького Олафа... А, может, он уже сдал его в какой-нибудь работный дом или послал расклеивать объявления... Анна мельком посматривала на проезжающие мимо кареты, равнодушно и отстранено, размышляя о том, как странно, что им ничего не стоит проделать в несколько часов путь, на который у неё ушли целых три дня, в течение которых она проявила мужество, не свойственное столь юному возрасту. — Эй, девчонка! — голос с резким восточным акцентом раздался позади неё. — Чего расселась? Это ресторан, а не пивная! Иди, иди, не видишь что ли? Перегородила проход посетителям! Официант или слуга, Анна не могла разобрать в свете огней, свисающих с главного входа в красивое заведение, тряс большой белой салфеткой в её сторону, словно она уличная дворняга, а не человек. Мимо, элегантно подобрав подол платья, прошла женщина, и перед глазами Блэр мелькнуло дорогое украшение — рубиновый браслет с золотыми вставками, к которому были прицеплены бриллиантовые гвоздики. Дама снисходительно улыбнулась, раскрыла маленький кошелек, вынула пенни и кинула ей на ступени. Монетка звякнула, да так и осталась лежать. Анна с ужасом поняла, что её приняли за попрошайку... Резко подскочила и слетела, словно подбитая синица, на дорогу: заржали лошади, заворчал кучер, и круговерть из дорогих нарядов и свежего запаха сена завертелась до самого угла здания, куда её оттолкнул какой-то пожилой мужчина, которому она случайно наступила на ботинок. Анна с трудом перевела дух, прижимая ладони к груди. Почему она сидит здесь, когда уже давно могла бы найти адрес, выписанный ровным почерком в письме? А вдруг Эльзы сейчас нет дома? Ведь раз вечером гуляет так много знатных особ, то, может, и графиня не сидит в четырех стенах? Может, она даже встретит её где-нибудь здесь? — Эй, девчонка? Какая беда стряслась? — перед лицом Анны материализовалось грязное лицо мальчишки, младше её на год или на два. Плоский лоб и длинный нос делали его физиономию слегка жуликоватой и грозной одновременно, словно он знает весь Лондон вдоль и поперек. Глаза сверкали, острые, с бледной поволокой, точно он был слеп, но не до конца, если такое вообще возможно, и Анна невольно отступила на пару шагов, коснувшись спиной сырой стены здания. — Как вам мое вино, миледи? — граф Роуорд вальяжно опустился на обитый бархатом диван рядом с гостиной, в которой оживленно обсуждалась между другими гостями новая партия в вист. Эльза перевела взгляд мрачнее туч Бирмингема на графа, улыбаясь уголками губ. — Слегка горчит, граф, — Эльза подняла бокал к свету, рассматривая вино, словно ювелир принесенную каким-то бедняком последнюю серебряную застежку от некогда дорогого ожерелья. — К тому же, я люблю послаще... — Мюска-де-Фронтиньян? Как можно!? — Роуорд кивнул на этикетку дорого вина. — Только марка, граф. В целом же, пустышка, — Эльза со скучающим видом перевела взгляд на мужчин за столом, начинавших новую партию и раскладывающих карты, — впрочем, как и они. — Я забыл, что ваш отец, наш уважаемый граф Разенграффе, увлекался винными напитками и даже создал неплохой бизнес, хотя, как я слышал, сейчас там какие-то проблемы образовались... — Эльза видела, как задела мужчину её ничего не значащая реплика о его гостях, и улыбнулась, на этот раз искренне. — Отец мой ни при чем, граф. Вино и правда ужасно, уж простите, — графиня поставила бокал на стеклянный столик, — даже прислуге бы не дала... А дела моего отца уже практически улажены. Да, не спорю, в Лондоне я не была давно, поэтому-то, наверное, и возникли некоторые трудности, но без них ведь жизнь скучна! Да, Сэм? — Терпеть не могу, когда ты меня так называешь! А всё-таки я не оставляю надежды заманить тебя в свои сети, птичка! Вино тебя не берет... — Роуорд коснулся кончиками пальцев в белой перчатке острой белоснежной скулы аристократки, и та, ему показалось на миг, покрылась льдом. — Может, виски? — Вы меня споить хотите, граф? Словно трактирный мужлан! Вы и сами, кажется, пьяны, ровно как ваша матушка лет десять назад... Эльза и не думала давить на больное, но у Роуорда, как ей казалось, не было больных мест, а, если и были, то он давно проиграл их в карты. Она не понимала только одного: как, имея такой распутный характер, он умудрялся держаться на плаву жизни, да еще и не в самой дешевой лодке? После смерти графа Роуорда, его отца, наследство перешло к покойной жене, матери Сэма, но один бог ведает, как этот сопляк и повеса уговорил старую женщину переписать всё до копейки, включая загородное поместье, на себя. Впрочем, миссис Роуорд злоупотребляла алкогольными напитками, а, напившись, могла не только переписать всё своё имущество первому встречному, но и душу черту продать. И вот уже долгих пять лет молодой и успешный граф добивается её руки, точно она лошадка дорогой породы, а он находится в эпицентре аукциона. К счастью, Эльза не безвольная зверушка, однако как порой хочется выцарапать ему его наглую физиономию... Раньше был просто Сэмом, а теперь, поглядите-ка, — граф... — Достаточно! — Эльза поднялась с мягкого дивана, кутаясь в белоснежную шаль, словно расшитую жемчужными нитями. — Мне нужно домой. Прошу меня простить, но я и так уделила вам львиную долю своего времени, хотя, как мне помнится, и не соглашалась сюда приходить... Крупный синий гранат в серьгах заблестел в свете огромной люстры, когда Эльза легкой походкой прошла в прихожую. Сапфировые каменья в ожерелье приняли форму впадинки между ключицами, и она поспешила застегнуть воротник. Кружевные манжеты, словно у капитана пиратов, зашуршали перед пьяным лицом Роуорда, кинувшегося за ней. Золотые пуговицы на жилете показались ему в двойном количестве, но он вовремя ухватился за косяк стены, отделяющий порог от вестибюля. — Постойте же... А как же горячее? — Холод внутри меня не разогреет уже ничего, — "кроме теплой ванны", подумала Эльза, представив тишину и покой квартиры на Мейфере. — К тому же, я не ем птицу, да и мясо тоже... До свидания? А впрочем, прощайте... Вряд ли мы еще увидимся. Я забыла сказать, что не люблю такие вот компании, но, если хотите, можете заходить ко мне... Всё-таки я человек, а не дикий зверь. Могу угостить вас прекрасным чаем, не в пример вашему "Мюска-де-Фронтиньян". Эльза протянула графу тонкую аристократическую ладонь в темно-синей вельветовой перчатке. — К девчонке этой, да? Эльза на секунду опешила, удивленная подобной осведомленностью, но приняла самый невозмутимый вид, возвышаясь над жалкой фигурой Роуорда, впавшего, казалось, в неописуемое отчаяние. — Что вы имеете в виду? — Двести пять розовых гвоздик... Сорок три письма... Словно на дно колодца! — кто-то из гостей недоумевающе поднял взгляд на сорвавшегося графа. — Думаете, я слепой? Девчонка! Рыжая простушка с бледным лицом и глазами, как у голодной лисицы! Младше вас лет на десять! В мать решили поиграть? В Иисуса Христа? В благодетельницу? Зачем она вам? — Вас это не касается! Я играю в кого хочу, когда хочу и с кем хочу, благо, мое положение мне позволяет, а вот ваше вовсе не дает вам права разговаривать со мной в таком тоне! — Эльза сжала ладонь и убрала её в складки шали. Она наклонилась к самому лицу мужчины, пытаясь не искривится от запаха спиртного. — Только посмейте тронуть её, и я закапаю вас в самой глухой чаще леса, так, что и ворон ваших костей не отыщет... Вы забыли, кажется, что чуть было не вылетели с вашего трона по милости моего отца? Так вот, я — Разенграффе, его дочь, могу закончить начатое, хотя и не имею привычки копаться в чужом, да еще и в грязном белье... Всё что происходило дальше, Эльза вспоминала как ночной кошмар. Граф, видимо, совсем охмелевший от подобной близости, впился поцелуем в тонкую линию губ. Но в тишине коридора звон пощечины отрезвил не только наглеца, но и саму графиню. Пылая, словно зажженная спичка, Эльза выбежала на холод улицы. Мимо носились повозки. Удар был такой сильный, что она до сих пор ощущала покалывание на ладони сквозь тонкую ткань перчатки, и тут же, словно от чумы, избавилась от элемента гардероба. Перчатки упали в мокрый снег. Зефир испугано фыркнул, выпуская облако пара в воздух, и посмотрел на хозяйку, виляя длинным причесанным хвостом. Розали умудрилась вплести ленточки и в гриву, а те, знай свое дело, развивались на холодном ветру. Эльза ухватилась за виски, приглаживая растрепавшуюся платиновую косу и желая сплюнуть вкус горького вина. Она бы даже заплакала от безысходности, но ей было двадцать шесть, а не шестнадцать... "Младше вас лет на десять! В мать решили поиграть? В Иисуса Христа? В благодетельницу? Зачем она вам?" — набатом било в голове, пока она пыталась держать спину ровно, сидя в седле и направляя Зефира домой. — Знаешь, твоя графиня очень обрадуется, если ты заявишься к ней не с пустыми руками! А что любят дамы? — мальчишка галантно протянул Анне ладонь, представляя себя кавалером. — Что? — Цветы, дуреха! — они остановились за стеной, скрывающей цветочную лавку на перекрестке улиц. — Я думал рыжие умные, а ты че-то туговато мыслишь... — Ты точно знаешь, где находится Мейфер? — Мейфер-Шмейфер, я тут все улицы знаю, не трясись! — Зачем тебе помогать такой, как я? У меня ведь и денег нет, чтобы отблагодарить тебя за заботу... — Анна зябло съежилась от налетевшего зимнего ветра вперемешку с пылью и копотью. — Но у тебя БУДЕТ! Вон, смотри, — паренек ткнул черным пальцем в открытую лавочку. Хозяин магазинчика упаковывал какие-то букеты, видимо, готовясь к закрытию. — Цветочки! Каждый стоит, как приличный завтрак в том ресторане, откуда тебя выгнали. — Но у меня нет денег, чтобы их купить... — Ты только вчера родилась? Анна покачала головой. Голод и холод туманил её разум, и она смотрела на своего спутника, как собака смотрит на прохожего, который дразнит её куском колбасы. Всё плыло перед глазами. Она впервые чувствовала себя настолько голодной, и цветы её волновали в данную минуту меньше всего. — Нужно их стащить! А ты — девчонка! Подумай, кто обратит на тебя внимание? — Я не воровка! У меня другая цель! — Анна вяло развернулась на пятках, чтобы уйти подальше от черноты проулка. Может, она еще успеет отыскать графиню в толпе... — Да стой ты! — парень сплюнул, хватая Анну за плечо. — Смотри, какой расклад... Ты берешь цветочки, а я помогаю найти домик. Отказываешься, и можешь забыть о своей влажной мечте, ой простите... — мальчишка иронично склонился. — Мои парни тут не далеко, поэтому мы быстро найдем применение такой птичке. — Я одного не понимаю, — Анна хитро сощурилась, собираясь отбиваться любыми способами, но тут же почувствовала легкое головокружение, — почему я? — Красть будем мы, — он ткнул пальцем себе в грудь, а потом проделал тот же жест и с ней, — твоя задача — отвлекать, хлопая ресницами. От того, что ты — девчонка! Чего теряешь? Крадешь-то не ты... Вот дура! — Что нужно делать? — Блэр не хотела идти на подобную авантюру, да и цветы решила не брать, если всё получится, но уйти от наглого проходимца в безлюдном переулке едва ли можно было другим способом. Она измучена долгой дорогой, поэтому её кулаки, как щекотка для этого хулигана. Анна вздохнула. — Заговаривать! Заговаривать, пока мы крадем! Мальчишка толкнул Анну вперёд, и она неуклюже пролетела до самого цветочного ларька, больно стукнувшись о ящики с ирисами. — Что тебе девочка? — Я... — Анна глубоко выдохнула. — Хотела посмотреть цветы... — Мы уже закрываемся, — мужчина вяло заворачивал цветы в бумагу. — У тебя деньги-то хоть есть? Цветы стоят дорого. — Есть... Ларек был маленький, но всё в нем утопало в цветах и ароматах, исходивших от них. Анна, как могла тянулась к горшкам и корзинам, пытаясь делать заинтересованный вид, но все её мыли были далеко-далеко. "Скорее, скорее..." — крутилось у неё в подсознании. От продавца пахло лакрицей и чем-то солёным, и в животе у Блэр, в котором, казалось, желудок прилип к спине, предательски заурчало. — Та-а-ак, сдается мне, что у тебя всё-таки ни гроша... — протянул пожилой продавец. Последующие минуты Анна помнит, как в тумане. Сначала был звон, потом шорох и крик продавца, и она, впервые испытавшая страх, к которому не была готова, ринулась со всех ног в черную пасть перекрестка. Зная Блэр о законе самосохранения, она бы оказалась подготовленной к подобному исходу, но ей, увы, не доводилось испытывать подобное на практике, поэтому она испугалась и летела, как вихрь, а за ней с криком бежал продавец. Мальчишки были куда быстрее неё, к тому же, они, судя по всему, не голодали два дня подряд... Анна помнит, как паренек, столкнувшись с ней на повороте, сунул ей половину сильно пахнущих бутонов, а Блэр, больно ударившись и замешкавшись приняла на себя погоню. Мелькали серые дома, одинокие фонари и скамейки... Не всё ли равно, куда бежать, тому, кто и не знает, куда бежать? Впрочем, было уже поздно, и продавец потерял ей в темноте лондонских улочек. Анна брела, прижимая к груди длинные стебельки лилий, на лепестках которых застыли слезинки, точно цветы плакали от холода. Она бы и сама заплакала, но сил не было даже на это. Она шла, а шаркающие звуки гулко отдавались в туннелях-лабиринтах черного Лондона. Глаза слипались, когда она вышла на тихую, но довольно чистую улицу и присела на ступеньки, ведущие в какую-то квартиру. Фонарь, переливающийся всеми цветами радуги весело мигал, отзываюсь болью на роговице глаз. Стук проехавшего экипажа на секунду отрезвил её сознание, но в следующий миг Анна упала на холодную бетонную ступеньку, вдыхая аромат замерзших лилий. Она вздрагивала, понимая, что начинает бредить. Ей казалось, что за ней всё ещё бегут, а она никак не может оторваться, и бегут они как попало, вперемежку, наобум, толкаются, орут, кричат, заворачивая за угол, сбивают с ног прохожих, пугают собак, а улицы, площади и дворы оглашаются криками, и всё смеется, смеется уличный воришка, а букет рассыпается пеплом в её руках... — Анна? — Эльза, словно увидела приведение, медленно подошла к крыльцу дома. — Бог мой, Зефир, скажи, что я тронулась умом и вино Роуорда имеет помимо отвратного вкуса еще и побочные эффект в виде галлюцинаций. Конь довольно фыркнул, видимо, заботившийся только о том, что скоро отдохнет и поест. Ждал, когда его впустят в небольшое стоило, расположенное за зданием, и тянул морду в знакомом направлении. — Боже, Розали! Розали! — Эльза поднялась по лестнице, дергая ручку на себя, но в ту же секунду перед ней появилось обеспокоенное и сонное лицо экономки. — Мадам? Зачем кричите? — Помоги мне, — шепот вырвался из груди Эльзы вместе с холодным декабрьским воздухом. Розали ахнула, качая головой, и принялась рассматривать тощее тело ребёнка, которое и не заметил бы никто, если бы не огненно-рыжие волны, раскиданные по ступеньке и букет лилий, казалось, размером больше, чем его обладательница. — Но как? Ребёнок? Откуда, да еще и ночью? — Может, перестанешь верещать и поможешь? Камин, плед и горячее, не знаю, молоко? Да! Молоко! Есть? — Розали, окончательно проснувшаяся, кивнула и скрылась в квартире. Загремела посуда. Уильям, громко мяукнув, заблестел янтарными глазами на пороге, тоже разбуженный внезапной суетой. — Глупая девчонка! Так и знала, что никого не послушает! — Эльза подняла тело над холодными ступеньками, приготовившись тягать непосильный груз, но с ужасом поняла, что Анна ничего не весит, да это еще и с букетом цветов. — Крошка моя, — графиня прижалась теплой щекой к ледяной скуле Блэр, — зачем тебе цветы? Замерзшие лилии медленно согревались между двумя телами.