Daughter of Destiny

Анна добралась до домика лекаря только к вечеру следующего дня, осознавая, что вовсе не чувствует заледеневших ног. Приближался самый радостный праздник — Рождество, но ей, продрогшей, казалось, до самых костей, хотелось только одного — согреться. Посмотрев вверх, она увидела бледную сияющую точку звезды, взошедшую на темнеющем полотне небосклона, и в Блэр стало потихоньку крепнуть убеждение, что она не одна: далекие светила для чего-то мерцают с приходом ночи, может, чтобы осветить дорогу для всех, кто заблудился? О, если бы можно было жить в этом свете и питаться им, как утренней росой, то она бы впитала в себя всю безграничность вселенной. Но она была человеком. Ни птицей, ни бабочкой, чей век так недолог, а она знай себе, что летает, и уж тем более ни крошечной ящеркой, обитающей среди скал — они греются на солнышке и, кажется, даже питаются его лучами. Ей же нужно идти туда, где она сможет удовлетворить свои скромные потребности в тепле и еде, просто потому что иначе не может... Изгородь со шпалерной вишней покрылась тонким слоем инея, а возле крыльца сугробами лежал искристый снег. Лёд примерз к оконной раме, свисая с неё острыми иглами, в которых отражались иссиня-черные сумерки. — Анна? — дверь отворилась, показывая старческое лицо мистера Лойда, освещенное сальной свечой на половину. Ветер её тут же задул. — Но как? Боже правый, проходи же, ты вся трясешься! Анна без слов забежала в знакомую комнатушку, пытаясь растереть онемевшие руки. Свеча вновь зажглась не без помощи лекаря, и она увидела бедно обставленное помещение с единственным столом посередине и медицинским стеллажом у дальней стены. Всё как обычно, и даже, пожалуй, более чем. — Где Олаф, дедушка? — Анна даже не успела подумать о еде, ведь не ела уже целые сутки, однако мысли её были заняты лишь маленьким братом. Мистер Лойд угрюмо покачал головой, ставя перед девушкой стакан горячей воды, и сел на скамью, как-то болезненно сгорбившись, словно его мучила неодолимая болезнь или какое-то слишком сильное горе. Его серые глаза отражали свет тонкого пламени, играясь на темной радужке, точно он колдун какой-то и сейчас обернется камнем, покрытым лесным мхом. Анна без слов всё поняла. — Он его уже увёз? Да? — старик только кивнул седой головой. Анна тут же вскочила, направляясь в глубь коридора, отчего мистер Лойд широко распахнул свои задумчивые глаза. Что тут можно было сказать? — Анна, погоди! — он догнал её у самой двери. — Ночь на дворе. Холод такой, что наш сосед собаку в дом загнал. А ты собралась куда-то идти? Знаю, я тебе не советчик, да и взять с меня нечего, но это же Лондон! Отсюда почти два дня верхом, а на ногах и того дольше. Может, останешься, а на утро мы что-нибудь решим? — Нечего решать! — Анна сильно нахмурилась, вспоминая светлый образ маленького Блэра, и небрежно достала письмо, всё еще пахнущее чем-то величественно дорогим, и протянула его старику. — Вот. У меня есть, к кому идти и у кого просить помощи. И я пойду! А ночь не так страшна, как мысль о том, что Олаф сейчас у этого мерзкого человека... Лекарь неуклюже надел очки, вчитываясь в знакомый шрифт, и как-то грустно улыбнулся. — У Эльзы у самой сейчас не самый лучший период, — он вздохнул, продолжая, — но она тебе не откажет... Скорее в петлю пойдет, но не откажет. Ты уверена, что не побоишься столкнуться с чем-то отвратительно пугающим? Лондон ведь не деревушка у окраины леса, а большой серый город с его заводами и работными домами, а также крупными грабежами и далеко не честными людьми... Мошенники только и ждут таких подстреленных пташек, как ты... — И пусть! — Анна резко подалась вперед, обнимая старика. — Дедушка, там ведь Олаф! Он пропадет без меня, понимаете? Вы должны понять... Мистер Лойд успокаивающе проводит по рыжим волосам Блэр, которые напоминают ему в эту секунду улыбчивое лицо покойного Агнара, и всё встает на свои места. Ну конечно... И её отец поступил бы точно так же, и он не может удержать дочь священника, как не может удержать наступающую зиму с её толстым синим льдом на речке у самого леса. Под замерзшей водой проплывают сонные рыбы, пугаясь каждого человеческого шага, но всё равно продолжают двигаться в густой черной воде в замкнутом пространстве — они и есть жизнь, только ждущая какого-то особенного момента, чтобы выпрыгнуть из болота, сияя драгоценной чешуей. Анна такая тонкая, точно тень, которой подарили тело, а она всё еще не знает, как им правильно воспользоваться, и он боится, что это поймет кто-то другой, поймет раньше, чем она сама, и тогда рыба наткнется на смертельное жало рыбацкого крючка... — Тебя ведь не удержишь, я прав? Анна кивает, благодаря лекаря за понимание, и скрывается в ночной мгле, ориентируясь по одному только сверкающему снегу. — Ах, какие роскошные люди в самом центре светской жизни! — Эльза обречено закатывает глаза, конечно, мысленно, хотя так хочется сделать это перед самодовольным лицом невесть откуда взявшегося графа Роуорда. Мужчина галантно кланяется, приказывая слуге помочь своей матери подняться по ступенькам в дом, окна которого выходят на одну из самых дорогих улиц — Сент-Джеймс. Мимо проезжают дорогие экипажи. Сливки общества, думает Эльза, желая быть где угодно, главное подальше отсюда. Уже как минимум трое лондонских денди узнали в ней наследницу покойного графа Розенграффе, не упустив возможность пригласить её на свои светские вечера. Она только снисходительно улыбалась, обещая подумать, и те тут же исчезали, понимая прозрачные намеки, которые все отражались на её скучающем, но восхитительном лице. — Добрый день, граф, — она устало держит коня за поводья, намереваясь продолжить свой путь, но мужчина, словно не видя её раздражение, только и делает, что поправляет лацканы своего костюма, черного, как и его душа. — Надолго ли вы в Лондоне? — медленно тянет слова граф, и Эльза всё же тихо цокает от неправильной формулировки вопроса. А еще потомок старинного рода! — Думаю, что надолго, — Зефир тянет её в сторону лошади, медленно вышагивающей мимо него, но графиня вовремя дергает его соловую морду в свою сторону. Конь недовольно поводит ушами. Ему не нравится оживленный центр Лондона! Рядом играет живая музыка из ресторана-клуба напротив, где собираются богатые дети жизни: банкиры, акционеры, владельцы заводов и просто счастливчики, выигравшие в карты. Женщины в элегантных нарядах и мужчины в дорогих костюмах. Но стоит пройти вниз несколько метров и свернуть вправо, как взору откроется "голодный желудок" богатого города — лондонские трущобы, кишащие оборванцами, словно тараканами в своем изуродованном гнезде. — Я просто желаю видеть вас у себя завтра вечером, — гордо выплевывает Роуорд, замечая неестественно вытянувшиеся губы Эльзы темно-вишневого оттенка. — И отказ не принимается! Смотрите! Я обижусь, если завтра в семь не увижу вас здесь у парадного входа! — он не дает ей вставить ни слова, взбегая по ступенькам, выложенным каменной узорчатой плиткой, и скрывается за дверью из красного дерева. Зефир понимающе смотрит на свою хозяйку, чихая в сторону, где стоял секунду назад пропахший дорогим парфюмом молодой мужчина. — И не говори, Зефир... Мерзость, да и только... Квартира на Мэйфере встречает Эльзу тишиной и толстым черным котом. Она несмело перешагивает наглое животное, которое трется бархатным боком о подол её юбки. Волосы заплетены в красивую платиновую косу, а на руках сверкают каменные украшения, сочетающиеся с крупными серьгами из синего алмаза Хоупа. Карманные часы звенят цепочкой в руках, когда она застает в зале у камина старую служанку, помнящую еще её отца. Розали охает, роняя совок для выгребания золы, и вытирает черные руки о передник. — О, мадам! Так скоро! — женщина бесцеремонно усаживает Эльзу в мягкое кресло, начиная бегать то туда то сюда в поисках чайника и чашек. — Вы даже не постучали! Я бы открыла! Ах, какой стыд, ведь у меня и не готово ничего толком. Эльза смеется, наблюдая за суетящейся фигурой в переднике, и всё это напоминает ей детство, когда ещё живой и полный сил граф со смехом стучал по столу перед самым лицом служанки, выкрикивая, как ребенок: "Розали, сегодня я хочу торт с белой глазурью! Умру, если не испечешь!". Эльза пряталась под столом на кухне, пачкая щеки и руки в муке, и слизывала остатки крема с миски. И когда такое приевшееся "маленькая богатая засранка, перестань тащить еду со стола" перешло в такое непривычное "ах, мадам, какой стыд, ведь у меня и не готово ничего толком"? Эльза забыла, что теперь она — граф, только с женским лицом... — Да угомонись ты, Розали! — служанка так и замирает по середине комнаты, а возле её ног материализуется пушистое угольное пятно, сверкающее янтарными глазами. — Честное слово, у меня даже голова закружилась... Ну? Присядь же, да давай поговорим без этого "мадам", "сеньора" и, боже упаси, — "мисс"... Ну что ты плачешь? — Эльза протягивает ладонь навстречу старушке, которая утирает соленые капли, набежавшие от радости встречи. — Не надо, милая моя Розали, не плачь. Хочешь, я тебя обниму? Посмотри! — Эльза демонстративно снимает дорогие серьги и кольца и швыряет украшения в потухший камин. — Погляди! Узнаешь меня? Это я, "маленькая богатая засранка", которой ты рассказывала на ночь сказки и пела колыбельные! Для вас, Розали, я всё та же! Ну отчитайте же меня, как только вы умеете, или я заплачу, честное слово! — щеки Эльзы горят от нахлынувших чувств, и она то открывает, то закрывает позолоченную крышечку часов, всматриваясь в родные морщинки на старческом лице, которых с тех пор стало больше. — На улице холод собачий, а вы по-прежнему без шарфа и головного убора! Ты глупый ребёнок! — Розали подходит к девушке, касаясь её волос своей морщинистой и грубой рукой, но Эльза, как котенок, доверчиво жмется к мягкой тыльной стороне и закрывает глаза. — Мне не холодно, Розали, — от старушки пахнет мылом и золой. — Я так соскучилась. В этом мире так одиноко. Боже, как в этом мире одиноко! Кот запрыгивает, как родной, на колени к Эльзе, принимаясь мять дорогую ткань. На отшлифованном медальоне ошейника красуется аккуратна надпись — "Уильям". Наверное, думает Эльза, в честь Шекспира, уж больно кот громко мурлыкает, точно читает пьесу со сцены. Она вспоминает Анну, и в её голове складываются картинки: Блэр бы идеально вписалась в эту маленькую лондонскую квартирку с Розали, которая готовит самую вкусную выпечку, и котом, таким теплым в эти холодные дни. Она зарывается в кошачью шерсть, обещая себе забрать девчонку, как только закончит со всеми своими делами. Рождество не за горами, да и лёд на речке в Норвуде уже давно сковал реку, а дыра в её душе наконец-то затягивается, медленно и отчаянно. И пусть катятся все Роуорды куда подальше! Это всего лишь один вечер, и пусть забудет о ней навсегда, словно она, дым поднимающийся из камина навстречу звездному небу...