Daughter of Destiny

— Оно всё это время было у вас? — Анна рассматривала знакомое украшение, перебирая пальцами, как её казалось, абсолютно новый медальон, очищенный, тёплый, мерцающий серебряной окантовкой. — Извини, — графиня закусила губу, но тут же приняла самоё серьёзное выражение лица, — но в школе у тебя всё равно не было бы шанса ходить с такой цепочкой и быть при этом незамеченной. Я бы в любом случае вернула. Это всё же память, а я трепетно отношусь ко всему, что напоминает мне моё прошлое, — Эльза в подтверждение своих слов обвела комнатку взглядом глубоких синих глаз, и в радужке отразились ромбовидные подвески изящной люстры, создавая почти потусторонний эффект. — Тоска, увы, и для меня не новое чувство. Анна засмеялась, глядя то на директрису, то на портрет маленькой девочки, смотрящей с холста в окно. — Перестаньте делать такой серьёзный вид! — Анна прошла к картине в раме изумрудно-мраморного дизайна. — Вы меня пугаете. Это вы? — Блэр ткнула указательным пальцем в середину портрета. — Убери, пожалуйста, руки, — Эльза прошла вперёд, пытаясь сгладить суровое выражение лица, однако у неё плохо получилось — слишком увлеклась рассматриванием рыжих, отливающих бронзой волос. — Мне было пять лет, когда один знакомый моего отца, художник, написал этот портрет. Я плохо помню то время, однако, как ты можешь заметить, я здесь весьма раздосадована. — О, неужели? — Анна прищурила глаза и стала совсем похожей на лисицу. — Договоришься сейчас, Блэр! — Молчу, — Анна прикрыла ладонями рот. Ей отчего-то так захотелось посмотреть на пятилетнюю графиню в живую. Наверняка, она и тогда была точно ледяная статуя и знала, когда и что говорить в присутствии важных лиц. — Так чем же вы так раздосадованы? — Меня впервые одели в платье... — Не любите платья? — Что за вопросы? Конечно, люблю. Но тугие завязки и корсет для пятилетнего ребёнка... Кто волком не взвоет? А тут еще и сидеть нужно неподвижно, — Эльза поправила золотые манжеты пышных рукавов, — впрочем, я и сейчас отдаю предпочтение юбкам и блузам. Не составишь мне компанию? Вопрос прозвучал неожиданно, поэтому Анна еще некоторое время продолжала смотреть в темные полутона масляных мазков, аккуратно вычерчивающие детское личико необыкновенной бледности, словно девочка с картины упала в кроличью нору и летела несколько сотен метров в никуда. Медленно, как пчела, тонущая в лимонном джеме, Блэр перевела удивленный взгляд на графиню. — Компанию? — Ты можешь остаться, если плохо себя чувствуешь, но я была бы рада прогуляться по Лондону вместе с тобой, — Эльза задумчиво посмотрела в окно. Серая улица на мгновение потонула в лучах яркого декабрьского солнца, заиграв светом по мощенной темно-бурыми камнями дороге, и вновь погрузилась в пасмурные переливы. Бодрые черные лошадиные тени мелькали туда-сюда, разнося цокот по округе, словно скользкая галька зазвенела в однообразной мелодии. Легкий и почти невидимый снег опускался на землю. Маренго за окном вовсе не сочеталось с пестрой комнаткой, точно синие стекла, скрывающие внешний мир, были дверью между пасмурным Лондоном и экзотической волшебной страной. — Но я... Анна словно очнулась после долгого сна. Она ведь преодолела такой длинный и тяжелый путь вовсе не для прогулок, а чтобы спасти брата. Олаф был единственной целью и причиной её появления в Лондоне. — Но ты? — Эльза вопросительно изогнула бровь, вытягивая из девчонки крупицы сознательной речи. — Я ведь дочь священника, а не знатная особа... Разве я имею право? Ведь я в служанки гожусь... Анна покраснела настолько, что, казалось, и волосы её с рыжевато-медного перешли в ярко-алый. Эльза засмеялась, и в уголках её глаз засияли жемчужные слезы, переливаясь подобно золотым нитям в её кофте. — Глупее ничего не слышала, — графиня развернулась, покидая комнату, — поэтому жду тебя у выхода. Уже не обсуждается! — Пешком, мадам? — Розали, стоя на ступенях крыльца, пыталась сладить с безумно тонкой английской застежкой на золотой цепочке. Эльза мрачно следила за трясущимися руками женщины, проклиная украшение на всех знакомых ей языках мира. — Мне нельзя? — Лондон, мадам, — послышался характерный щелчок, — не картонная коробка, а большой город. Да и что, в самом деле, вам понадобилось? Я бы и сама сходила туда, куда вас так тянет в этот ужасно сырой и серый день... Темно-сизые тучи заволокли небо, угрожающе развесив от зданий темные грязные тени, и даже свет от синих оконных стекол терял свою глубину в разводах из мокрого снега. На чердаке постоянно слышалась голубиная возня, как будто птицы перепутали Париж с мрачным чердачным особняком, но всё равно решили остаться и перезимовать. Впрочем, голуби эти явно — лондонские. — Книжная лавка, Розали, — Эльза перевела задумчивый взгляд с чердачного окна на экономку, — напротив цветочного магазинчика. Туда и обратно. Не стоит беспокоиться. — За вас я не беспокоюсь, — Розали растерянно поправила передник, — вы как были непослушным ребенком, так им и остались, а вот юная мисс только-только пришла в себя. Стоит ли тащить девочку по такой погоде бог знает куда? — Не бог знает куда, а в книжный магазин, — терпение графини весело на тонкой куцей нитке, — и к тому же Анна еще живее меня будет. Вот увидишь... — И всё-таки... Спор, казалось, мог длиться бесконечно, если бы не Блэр, словно из воздуха выскочившая на крыльцо. — О чём ругаетесь, мамочки? — щеки Анны пылали алыми пятнами от быстрого бега по лестнице, которую ей успешно преграждал Уильям, словно обезумевший и ловящий на лету оборки её платья. Лицо графини осунулось, и где-то над головой, как показалось Розали, пробежали тучи. — Вот, пожалуйста, Розали! — Эльза кивнула на глупую улыбку Анны. — Уже дерзит! Будешь и дальше кормить её ароматными тостами — сядет тебе на голову. Будут у тебя целых два Уильяма... Анна надулась, чувствуя, как к её ногам прижимается теплый пушистый бок кота, а затем и его колючие длинные усы задевают участки нежной кожи. Уильям недоверчиво моргает в сторону дороги и лошадиного фырканья и недовольный открывшейся картиной уходит в тепло нагретого камином дома. — Пахнет дождем, — Блэр щурится, как промокшая синица. — Пахнет сыростью и плесенью, Анна, — Эльза уверено одергивает воротник плаща, касаясь оголенной шеи Блэр, но тут же убирает руки, словно обжигается. — Ты романтик, Анна... А Лондон романтиков не любит, — графиня кладет ладонь на спину девочке, подталкивая её в сторону узкой улицы, — поэтому держись рядом и не зевай по сторонам... Серые переулки мелькают в свежем сознании Блэр, ведомой тонкой бледной рукой, хрупкой на первый взгляд, но стоит отвлечься, как её дергают на себя — шансы потеряться равны нулю. Анне кажется, что она не может надышаться спокойствием и комфортом, ведь впервые ей не приходиться выживать, словно ничего не случилось... Словно она всю свою сознательную жизнь ходила вот так по улицам Лондона и не боялась посмотреть прохожим в лицо. Прохожие же кроме Эльзы никого не замечали, да и Блэр, признаться, сама не сводила с неё взгляда. Разве можно не заметить Эльзу? Графиня решила не выделяться этим утром: всего лишь бордовый плащ и заплетенные в узел платиновые волосы. Из прически красиво выбивались синие ленты, сочетаясь с аккуратными камнями в серьгах такого же цвета. Трудно не выделяться имея такую внешность. Блэр думается, что надень Эльза на себя мешок из-под картошки, всё-равно смотреться она будет неземной богиней. Её еще в детстве должны были похитить феи и сделать своей королевой. Графиня резко остановилась, и Анна едва не налетела на неё, засмотревшись на мраморную кожу запястья и ладони, которая сжимала её собственную. — Ты меня вообще слушаешь, Анна? — Эльза коснулась её лба, убирая выбившуюся рыжую прядь. — Может, температура? Ты какая-то рассеянная... Впрочем, как всегда... — Я..., — Анна замотала головой, отчего её волосы, мокрые от снега, разметались по плечам, — задумалась... — Взгляд у тебя не задумчивый, а очень даже отстраненный, только слюни, пожалуй, не текут, — Эльза выдохнула мерзлый декабрьский воздух. — Я спрашивала, где ты взяла те лилии. Ты их сжимала в руках, когда мы нашли тебя без сознания на ступенях крыльца. Анна и рада была бы рассказать, да только смутно помнила последние несколько часов до такого, как прислониться к холодному камню ступеней лестницы. Серые дома вертелись как в каком-то неправильном угловатом хороводе, и глаза тут же начало щипать от усталости, внезапно навалившейся из череды пасмурных воспоминаний. Мокрые ресницы неприятно щекотали веки, и Блэр смотрела сквозь улицу отрешенным взглядом. — Это всё мальчишки, — голос хрипло поднялся и вылетел из приоткрытых губ. Эльза скептически посмотрела на Анну. — Мальчишки значит? — графиня скрестила руки. — Мальчишки, — Анна кивнула, всё ещё всматриваясь в никуда стеклянными глазами. Они стояли у высокой стены здания, и мимо проходили люди, укрываясь воротниками плащей. Лужи мокрого снега издавали звуки грязного плеска, едва соприкасались с ногами прохожих. — Розали была права... Не стоило тебя брать с собой. Ты еще не оправилась, — Эльза сжала худое плечо Анны, чтобы та пришла в себя. — С другой стороны, мы уже пришли. На противоположной стороне улицы Анна увидела красивую резную дверь магазинчика, которую то и дело открывали посетители, заставляя колокольчик у входа издавать пронзительный, но нежный звон, точно металлический язычок внутри ласково приглашал покупателей поскорее возвращаться. Глубоко выдохнув, Анна постаралась выдавить улыбку. — Когда-нибудь была в книжной лавке? — ресницы графини от влажного воздуха стали совсем черными и длинными, отчего она походила на прекрасную птицу, внезапно ставшую человеком. Анна не знала, почему на птицу, но только такое сравнение внезапно пришло ей в голову. Ударило прилившей к щекам кровью и непониманием происходящего. Книжные магазины... Анна могла представить только маленькую комнату мистера Лойда, в которой стеллажи уставлены медицинской литературой различного назначения. Книги там все исписаны убористым почерком лекаря. Её манил таинственный мир директрисы, как манит небесный простор птицу, заключенную в клетку, где ей предстоит провести всю жизнь, не ведая иного мира. Она сидит и смотрит сквозь тонкие прутья на бесконечную синеву неба, расправляя крылья от болезненного желания взлететь. — Вы видели когда-нибудь стрижей? — Стрижей? — Эльза не менее удивленно осматривала бледное лицо Блэр, на котором, казалось, отразились все муки грешника. — В самом деле, мы ведь о стрижах говорим... Ну, и что же в них особенного? Промозглое утро лениво переходило в день, и хотелось поскорее войти в теплое помещение, в котором пахнет кофейной гущей и переплетом книг, но Анна стоит и её слегка потряхивает от мыслей, заполнивших её тело как пчелиный рой. — Они так быстро летают, что мы не видим, насколько они красивые, — Анна щурится, подставляя лицо ветру, — такие черные и глаза у них как прорубь посреди скованной льдом реки, крылья точно два лезвия, и летают они стремительно, то падая вниз, то взмывая над крышами... — Анна, у тебя жар... — Эльза касается щеки Блэр, но та не реагирует и бормочет путаницу слов, словно сейчас заговорит на птичьем языке. — Тебе нужно в тепло! — Мне нужно... Взгляд Анны фокусируется на маленьком мальчике, шагающем мимо книжного в сторону перекрестка. Кругом черно-серая толпа, и листовки, пожелтевшая бумага, взлетают над лужами, а он идет, маленькая тень среди больших таких же теней. У Блэр перед глазами пелена не то слёз, не то мокрого снега. Блондинистые волосы ерошит ветерок. Маленький человечек лавирует между длинными прохожими, как кузнечик в высокой траве. И кажется, что вот сейчас он посмотрит на неё своими синими-синими глазами... — Олаф! — Эльза резко поворачивается в ту сторону, куда устремляется стеклянный взгляд девчонки, но поздно — Анна уже несется через всю улицу, заставляя кучеров тормозить, ошалело оглядываясь по сторонам и всматриваясь в дорогу за лошадиные морды. — Анна, стой! Боже, что ты вытворяешь? Эльза теряет Анну так же быстро, как и сама Блэр теряет тонкую грань между сном и реальностью, а когда случайно заворачивает в проулок между серыми стенами двух стоящих напротив друг друга зданий, та сидит на холодной каменной дороге, обхватив руками колени, и смотрит в пустоту, как убитое браконьером животное. — Анна... — Эльза садится на корточки рядом с Блэр, пытаясь заглянуть за невидящую пелену отчаяния в глазах девочки. — Почему ты убежала? Поговори со мной, прошу тебя. Анна давится комком боли, подступающим к горлу, и отрицательно мотает головой. Она сломана, и ей не хочется говорить... Как объяснить случившееся? Что она должна сказать? Что у неё скорее всего, жар и мальчик с белоснежными кудряшками лишь плод её воображения? Что ей подсознательно хотелось убежать? Что она перестала различать грани дозволенного? И как ей найти брата в лабиринте серых домов и шумных улиц? В затылок отдает неприятной болью, словно пульс с запястья по венам ушел в сосуды головного мозга, поэтому она с трудом различает слова, движения и холод нежных рук, касающихся её лба. — Хорошо, — Эльза поднимается, протягивая Анне руку, — знаешь, крошка, мне ведь тоже когда-то было шестнадцать. Совсем недавно, знаешь, и я бы не сказала, что это самый гладкий период жизни любого человека. Давай пройдемся кое-куда? Ты будешь смотреть себе под ноги и постараешься ни о чем не думать, хорошо? Анна, наконец, реагирует и протягивает ладонь, переплетая свои пальцы с чужими. Анна вся мокрая от снега и её слегка шатает, но она уверено переступает границу между холодным декабрем и теплом таинственного помещения, в котором пахнет травами, виноградом и цветами, кажется, орхидеями. Так по крайней мере выглядят цветы в длинных горшках, как две капли воды похожие на цветы в учебнике по ботанике, который всегда хранился на полке лекаря. Виноградные лозы обвивают всё, до чего могут дотянуться их длинные узловатые стебли, и широкие темно-зеленые листья бросают приятную тень повсюду. Маленькие зеленые виноградинки кое-где наливаются темно-синим, и запах стоит винный, терпкий. Блэр устало падает на стул рядом с цветочными горшками. Ей хочется уйти внутрь себя и не видеть обеспокоенного лица графини. — Это всё тоже ваше? — Да. Здесь растет сорт винограда, привезенный еще моим отцом, когда тот только начинал винный бизнес, — Эльза облокачивается на стол, который весь пестрит разными инструментами для садоводства. Лесная фея в своей среде, думается Анне. — Почему орхидея? — В Китае, куда ездил отец каждый год, верят, что этот цветок способен защитить своего владельца от темных духов, а еще это символ роскоши. Граф Эдуард любил роскошь, и этим не то чтобы нужно гордиться, но, если ты богат, это неизбежно... — Вы тоже? — Люблю роскошь? — Да. — Любила, но потом поняла — в этом нет того особенного, что способно наполнить жизнь смыслом. Роскошь бессмысленна по своей природе: часы в любом случае будут идти, даже если их посыпать золотом и драгоценными камнями, и они, как и любой другой механизм выйдут из строя... Главное что внутри, а не снаружи. Давно пропагандируемая истина, да только все о ней забывают или делают вид, что её не существует... — Я должна отыскать брата, — получается как-то глухо и обреченно, но у Анны сейчас во рту, как её кажется, целая тонна битого стекла. — Мне показалось, что там, на улице, это он шел... Но это не мог быть он. Я не знаю, почему побежала в тот миг, просто... Меня словно током ударило. Эльза опускает ладонь на плечо девчонки. — Почему ты думаешь, что твой брат в Лондоне? Насколько мне известно, он живет с мистером Лойдом. Разве я не права? Анна роняет голову на колени, съеживаясь в один комок нервов, и до боли надавливает пальцами на закрытые веки, чтобы, она уверена, выдавить тупую боль из сердца. — Отец умер... Эльза пытается поднять Анну, но понимая тщетность своих усилий, просто наклоняется к Блэр и касается губами влажных рыжих волос. В оранжерее нет ветра, но листья над их головами шуршат как в парке. — Почему ты молчала? Анна... — графиня кожей чувствует, как беззвучно плачет девчонка в надежде раствориться в собственном отчаянье. — Простите, у меня так болит голова, и я совсем-совсем не знаю, с чего начать... У меня ведь теперь совсем никого нет, кроме Олафа... Анна поднимает красные от слез глаза, почти обжигаясь теплым дыханием напротив. Синие глаза Эльзы так похожи на глаза её брата, такое болезненное в эту секунду совпадение, и режет где-то под ребрами. — У тебя еще есть я, — Эльза вытирает соленые дорожки слез с покрасневших щек, и её губы невесомо касаются щеки Блэр, так быстро, что последняя не успевает ничего понять. — Я только воспитанница Норвудской школы. Какое вам до меня дело, кроме моей успеваемости? — Глупая девчонка! — Эльза, казалось, разорвет Анну на кусочки, точно львица антилопу. — Ты за короткий срок стала моим миром! До тебя я была в каком-то тумане из однообразных светских приемов, казалось, ещё чуть-чуть и моё сердце замерзнет от одиночества и тупой боли по прошлому, но из-за тебя... Знаешь, я захотела заглянуть в будущее... Тишина, образовавшаяся в длинном тоннеле оранжереи, поглотила все шорохи, кроме гулко бьющегося сердца Анны. — Правда? — что-то надломилось внутри Блэр, когда её обняли. Аромат духов, орхидей, винограда и счастья перемешались в её голове. — Если ты думаешь, что я не всесильна, то ты права... Я не могу противостоять своим чувствам, — Эльза дышала и говорила куда-то в волосы Анны, — но ты плохо меня знаешь, если думаешь, что я не верну Олафа домой... — У меня нет дома. — Теперь мой дом — и твой дом тоже...