Daughter of Destiny

Эльза проснулась с приятным осознанием того, что впервые за всю свою жизнь она не одна посреди вороха одеял и подушек и что солнце, пробивающиеся сквозь плотную ткань штор, заставляет чувствовать себя живой, целой и мягкой, если можно было, конечно, сравнивать свое тело с чем-то невесомым, практически эфемерным. Она едва слышно выдохнула, когда ощутила теплое шевеление ног и рук совсем рядом с собой, почти неуловимое, но всё же коснувшееся её расслабленного сознания: Анна застряла где-то в коконе двойного пледа, наброшенного на пуховое одеяло, еще после того, как не переставала стучать зубами, и в полночь, и в два часа утра, и до тех пор, пока сама Эльза не выдержала и со злобным рычанием не принялась искать в темноте на ощупь дополнительную меру отопления. Графиня признавала, что в квартире, выходящей на не самый оживленный район Лондона, довольно сыро и холодно, а камин только носит скромное название обогревателя, но Анна, видимо, действительно была не готова к холодам, хотя Норвуд и должен был закалить её организм. Впрочем, всё, что было найдено в комодах, спасло ситуацию, однако теперь Эльза только шестым чувством угадывала, что Блэр сопит где-то в районе её ребер, а холодные пальцы чужих рук касаются горячего бедра — ей, в отличие от Анны, этим утром было более, чем тепло. Эльза краснела, как цветок, наливающийся бордовым оттенком в едва раскрывшихся лепестках. — Ангелы, это было неуместное сравнение... — прошептала Эльза самой себе, пытаясь прогнать образ глупого красного растения, но, либо живое создание под боком, либо силы горизонтального притяжения не позволяли хозяйке комнаты никаких действий, кроме едва дрожащего дыхания, Эльзу охватывал страх. Блэр спала, и её присутствие кричало молчаливым аккордом по всем утренним планам графини, которая не привыкла отлеживаться в постели. Оставалось только надеяться, будто Розали молча проигнорирует тот факт, что Анны нигде нет и что её срочно нужно найти, ведь Эльза понятия не имела, как будет объяснять служанке нездоровую позу сна своей... Эльза повернула голову в ту сторону, где по факту должны были быть милое лицо и рыжие с медным оттенком растрепанные после сна волосы Блэр. Кто она ей? И кто они друг другу? Теперь всё стало в разы запутаннее, ведь чем дольше они молчат, игнорируя саму суть человеческих отношений, тем глубже копают себе могилу. Анна, как кошка, совсем не задыхалась под весом целой дюжины одеял, и для полного сравнения не хватало только волн мурлыканья. Где-то внизу истошно вопил Уильям, а значит, что с минуты на минуту должны прозвучать ворчливые покашливания Розали и стук посуды, если только старушка не решит убить кота позже и сперва заглянуть в комнату Эльзы. От одной этой догадки графиня решила всё же пожертвовать уютными ощущениями и начать хотя бы какое-то шевеление со своей стороны, отчего Блэр тут же завозилась и совсем не элегантно выползла из своего ночного укрытия. Рыжие волны волос беспорядочно упали на лицо, скрывая Анну от неяркого, но всё же назойливого света, из-за чего у Эльзы словно к самому горлу подступил мягкий обволакивающий всё её сознание теплый поток энергии, позволяющий дышать через раз. Блэр поспешила убрать гриву волос в сторону и, глупо улыбнувшись, тут же соскочить с постели, вновь ощущая, как от щиколоток по ногам возвращается холод ко всему её телу. — Эй, — Эльза сделала успокаивающий жест рукой, — утром довольно холодно. Можешь остаться в постели, ведь в конце концов, из нас обеих только я — ранняя пташка. Извини, что разбудила, Анна. Анна прикусила губу, не понимая, отчего к ней так великодушны, но затем её мысли встретились с воспоминаниями, а венецианское кружево рукавов лишь усилило поток полуночных картинок — черное платье всё также покоилось на спинке кровати. Блэр сморгнула остатки сна, как бабочка излишнюю пыльцу, однако неуверенно вновь присела на край постели, замечая, насколько огромная гора покрывал вдруг образовалась перед ней. Графиня легко встала, и только спустя минуту Анна заметила, как бледные запястья возятся с застежкой-пуговицей на блузе, которая в свою очередь, судя по всему, была вышита из льняной ткани и теперь красиво, как мятая бумага, лежала свободным покроем на тонкой фигуре Эльзы. Они молчали, пока одна из них одевалась, задумчиво вглядываясь в пасмурное небо за окном, — шторы теперь не закрывали утренний свет, падая на дорогие украшения, вдруг появившиеся на шее, запястьях и пальцах безмолвной и, как показалось Блэр, чем-то опечаленной богини, словно вот только что кто-то высек её из льда и холодного света. Однако постель хранила безмятежное тепло, напоминая о горячей, немыслимо пылающей коже, которая согревала Анну всю ночь и едва уловимую часть утра... — Чтобы не шокировать нашу милую Розали, — голос Эльзы вдруг разрезал приятную тишину, — спускайся к завтраку минут через пятнадцать. Мы прогуляемся сегодня вдвоем до виноградников и обсудим все вопросы, накопившиеся за всё время твоего здесь прибывания, вместе. В конечном счете я вижу эти безмолвные вопросы на твоем лице и они тяготят меня, пожалуй, так же, как и тебя. Не так ли? — Вопросы... — Анна замешкалась, сжав в руках простынь. — Какого характера? — она вдруг начала запинаться. — Мой брат... Или ты о том... Я хотела бы, и, знаешь, здесь... Эльза щелкнула застежкой полупрозрачного браслета. Белые неровные камни издали звук битого стекла, покрытого перед этим плотной тканью, чтобы заглушить резкий хруст. — Вопросы, касающиеся непосредственно тебя, — графиня мягко улыбнулась, но это произошло в какую-то неуловимую долю секунды, — а там, как захочешь. Ты согласна? Анна нервно кивнула, готовая вновь спрятаться в кокон одеял, пока слушала, как Эльза спускается с лестницы на первый этаж. Ночь ушла и забрала с собой теплую и доверчивую графиню, но, если подумать, то какая-то часть той, сонной и уставшей Эльзы, всё еще плескалась по краям радужки и утопала в глубокой синеве глаз. Когда Анна вышла на крыльцо, ожидая Эльзу, пытающуюся выслушать бесконечную монологическую речь служанки относительно грязных котов и старинного гобелена шестнадцатого века, небо грозно сгустилось над серыми домами, готовое вот-вот задушить Лондон в своих сырых и холодных объятиях. На улице стояла небывалая тишина, а за туманом невозможно было понять — зима, осень или слякоть весны прочертили грязные полосы в пространстве, которому, казалось, нет конца. А вдруг не казалось? — Просто невыносимо, — Эльза хлопнула входной дверью, на ходу застегивая тонкую ткань плаща, — представляешь, я думала, что Грег — ворчливый старик, но, как оказалось, его можно смело считать тихоней, если быть знакомой с нашей Розали... В этом простом и легком "нашем" было что-то сверкающее и способное поглотить в себе туман, а вместе с ним и непогоду, поэтому бледные щеки Анны тут же вспыхнули красным огнем приятного трепета, заставляя Блэр глупо улыбнуться. — Грег? Кто это? — в жизни Анны было мало добрых людей преклонного возраста, оттого она яро потянулась к новому имени, слетевшему с уст графини. — Ты имеешь в виду, кто он? Ох, — Эльза старалась сохранить серьезный вид сколько могла, пока проверяла ремни на седле коня, — Грег — древний укротитель диких скакунов! Ворчливый, седой и ужасно грозный, а за ним всегда, куда бы он ни пошел, следует немыслимых размеров зверь-убийца, обгладывающий в свободное от работы время кости страшных приведений мрачного Уингфилда... Я вас познакомлю. Анна рассмеялась. — У приведений нет костей, Эльза, — многозначительно фыркнула Блэр, пряча лицо в теплую ткань шарфа. Графиня, наконец, расслабила застывшие в напряжении скулы, позволяя теплой улыбке лечь на тонкую линию губ. — Действительно... Что-то я не подумала... Впрочем, у призраков ведь были когда-то тела? Да, подумала Анна, у призраков... Неведомая грань между миром живых и миром мёртвых, однако, если подумать, то прозрачных силуэтов в материальном мире куда больше, чем в мире снов и памяти: Лиззи, дедушка Лойд и даже Олаф теперь уже не такие отчетливые, какими были прежде, словно их уносит от Анны тяжелым лондонским туманом. Зефир слился с мутным воздухом, что казалось обрел оболочку, плёнку, и сейчас, как гусеница, совьет плотную защиту до самой весны. Хвост коня с мерным захлестом вокруг голени уходил то в одну сторону, то в другую, и от этого монотонного движения у Блэр будто бы мысли терялись одна за другой, растворяясь в удушливой дымке. — Анна! — Эльза нахмурилась, протягивая руку. — Замерзла? Эльза уже оседлала коня, и перед Анной показалась соловая гибкая шея животного, а совсем рядом — тонкая кисть, предлагающая ей помощь. Краски вдруг перемешались, и она вспомнила, как однажды еще во вторую их встречу они были вместе, а дальше — руки, насмешливый тон, усталость и теплые объятия, перчатки, невинно легшие на холод кожи. — Нет... Знаешь, я всё чаще ухожу воспоминаниями в себя... — Анна вложила свою ладонь в чужую. — Я буду верхом второй раз за всю свою жизнь. Прежде чем Блэр приготовилась подпрыгнуть и ухватиться за поводья, Эльза мгновенно схватила её за локоть, и вот — Анна в седле, словно перо птицы, взметнувшееся от легкого дуновения ветра. И графиня позади, а её руки, её руки, от плеча до локтя касающиеся ей собственных рук, такие реальные, пожалуй, реальнее всего в это утро. Эльза дернула поводья, еле слышно цокнув, и Зефир, как угрюмая недовольная машина, ринулся сквозь туман. — Ого, — выдохнула Анна, — ты сильнее, чем кажешься... Я не уверена, что такое можно говорить дамам... Эльза почти засмеялась. — Дамам — нет, конечно, — Анна ощутила теплое дыхание у себя за спиной, — но мне, так и быть, можно... — А долго до виноградников верхом? Мы, кажется, уже немного за пределами города, хотя я и не вижу практически ничего из-за густой дымки тумана... — они ехали молча, но в какой-то момент Анна решила, что будет разумнее потратить эти минуты на разговор. Ко всему прочему, от молчания у неё начинали мерзнуть губы и щеки. Приятная тишина ничуть не хуже приятного разговора, но как начать и что говорить — загадка, которой требуется, чтобы к ней прикоснулись. Зефир наслаждался утренней прогулкой, хотя грива его покрылась тонким слоем инея и стала еще белее, чем прежде, словно длинные полупрозрачные сосульки, на которых искрится осязаемый свет. Эльза держала поводья, и Анна, потеряв опору и не зная, за что ухватиться, наклонилась назад, позволяя слегка упасть в раскрытые и, кажется, не возражающие объятия, а туман, очень кстати опустившийся в этот день на Лондон и его окрестности, скрыл от случайных глаз довольно непривычную для городских снобов картину. — Почти на месте, — шепотом отозвалась Эльза, но в туманной пустоте её слова прозвучали громче, растекаясь вокруг приятным эхом, — нас ведет Зефир. Он знает дорогу. Я почти уверена, что знает. Тонкая линия губ дрогнула в насмешливой улыбке. — Почти? — Анна сжалась, пряча руки в длинном шарфе. — Он любит виноград... Так что... Да. Я думаю, он идет по верному пути, а если нет, — Эльза сделала паузу, словно решая какую-то внезапно вставшую перед ней задачу, — а если нет, то что нам мешает обсудить наши вопросы прямо сейчас? Если быть до конца честной, то Анна надеялась оттянуть неловкость момента до последнего, но не смогла возразить, ведь то была Эльза — как можно ей отказать? — Я право не могу всё еще смириться с мыслью, что живу у тебя как какая-то нахлебница, — Блэр тяжело выдохнула, собираясь с мыслями окончательно, чтобы не упустить ни одной мелочи, — то есть, я тебе очень признательна, да и ты сама знаешь, как я восхищаюсь тобой... Только не смейся, пожалуйста, а то я растеряю все свои мысли! Эльза нахмурилась, и её напряжение можно было заметить по тому, как бледные тонкие пальцы сильнее сжали поводья, а Зефир едва не свернул с пути, который так сложно угадывался за белой неровной пеленой. — Я не собиралась, — графиня неуверенно наклонилась вперед, укладываясь подбородком на плечо Анны, но заметив, что та, скорее всего, и скелета посреди дороги не приметит, окончательно утвердилась в таком положении. — Я тоже не шучу, просто, — серьезно выдавила Анна, и Эльза почувствовала, как кровь прилила к шее и лицу Блэр, видимо, всё-таки не ожидавшей такой внезапной близости, — просто мне всё сложнее с тобой общаться, и я даже не знаю, почему... Ты молчишь, потом ведешь себя холодно, и вдруг — почти целуешь, но стоит утру сменить ночь, как легкое "ты" уходит, а на его месте появляется мёрзлое "вы"... Я знаю, знаю, что всё это неправильно, и, если уж до конца следовать тому непреложному этикету, какой шёл за нами в стенах норвудской школы, — отвратительно, ведь разве может одна девушка испытывать что-то выше материнской или сестринской любви к другой девушке, которая к тому же старше, да и во всех отношениях лучше, чем она сама? Ты можешь сколько угодно доказывать обратное, но против тебя весь мир, сама природа, кажется, против... Они какое-то время шли молча, и Зефир грустно фыркал, будто и он только что поучаствовал в беседе. Его хвост разгонял лоскутки тумана так, словно тот был назойливой мухой, и стоило ему пропасть, как его серебристо-белые кольца вновь окружали коня. Скула Эльзы касалась открытой шеи Анны, и даже шарф не препятствовал этому контакту, отчего Блэр до дрожи в коленях захотелось почувствовать теплое дыхание вместо холода кожи, но она тут же прогнала неуместные мысли, надеясь, что кровь не остановится в районе сердца и не позволит ей умереть так глупо и неожиданно. — Мне кажется, Анна, сегодня природа на нашей стороне, — Эльза отбросила поводья, не теряя при этом равновесия, словно с рождения седлала лошадей, и позволила Зефиру идти свободно, задорно качая шеей. Затем провела рукой по бестелесному туману, показывая, мол, смотри — природа укрыла нас от людских глаз плотным покрывалом. Она взяла руки Анны в свои и переплела их пальцы. — Я не стану спорить с тобой, потому что ты права на самом-то деле. Даже больше, чем права, и только по этой причине я каждый раз обращаюсь в лёд, ведь знаю, глупая, что разрушу твою и без того нелегкую судьбу своими неправильными чувствами, но ничего не могу поделать — оно всё выливается из меня, точно я море, которое пьяный моряк пытается засунуть в маленькую бочку. Море, понимаешь? Анне захотелось кричать, потому что — нет! Вовсе Эльза не рушит её судьбу! Правда в том, что Блэр давно бы уже покинула земную твердь, если бы не забота графини, и только рядом с ней она чувствовала себя в безопасности. Да, Анна была не из робкого десятка, но здесь, в Лондоне, такой поток жизни и человеческой силы, что она невольно оказалась промокшей синицей под трубами огромного завода. — Я люблю тебя, Эльза. Вот и всё, — Анна отпустила эмоции, и по её щекам потекли соленые дорожки. Слезы попали на сомкнутые в замке руки, — я просто боялась, что неправильно поняла тебя тогда... Пойми, со мной такое впервые, то есть я, конечно... Мне нравились норвудские ребята, но то было другое — они были смешные и курили, пока никто не видел, носили то, что им хотелось, а их историям у костра не было конца. Но с ними я не чувствовала себя защищенной... Меня жалели, как жалеют выпавшего из гнезда птенца — просто не вырастит еще одна птица, и не видели, что в моих глазах отразились небо, ветер и ручьи, но ты, ты смотрела на меня так, словно еще секунда и я взмою в небо, и даже дальше, выше, бесконечно далеко. Я так тебя люблю и не боюсь теперь это говорить, потому что я, кажется, поняла весь смысл этих слов. Любовь — это как быть защищенной, но чувствовать себя при этом свободной. Как птица... — Как море, — нежно отозвалась Эльза. Зефир остановился, ткнувшись мордой в белую полупрозрачную преграду, и, когда туман слегка рассеялся, показалась высокая стена теплицы: прикрытая дверь вела внутрь, в буйство зелени и терпко пахнущего винограда. Эльза тут же слезла с коня, подавая руку Анне. Всё та же теплица, в какой они были прежде и где графиня казалась лесной королевой фей, только сейчас картинки вдруг ожили в удвоенном объеме. Эльза завела Блэр в тепло, и Зефир, злобно цокнув, тоже проскользнул внутрь искусственного, но всё-таки живого мира. Аромат листвы и поспевших плодов коснулся коня, и тот приложился бархатными губами к тонким извилистым веткам. — Иногда мне кажется, что это животное может и сырую землю есть, если проголодается, — Эльза перевела задумчивый взгляд с трясущихся под напором Зефира виноградных листьев на Анну, однако Блэр уже сидела на деревянном столике, где, по обыкновению, лежали инструменты для садоводства и баночки с семенами. — Хочешь виноградный сок? — Эльза указала на стеклянный графин, отражающий блики черного и зеленого цвета, в одной из полок деревянного стола. — Эльза, а где Лиззи? — Анна вдруг решила окончательно прояснить для себя ряд вопросов, одним из которых был как раз этот — её школьная подруга с живыми глазами из солнца и огня. Она так была поглощена проблемами с семьей, что практически не вспоминала о девушке с вечно босыми ногами, а сейчас словно лавина воспоминаний обрушилась на Анну и давила её своим холодом и страхом. Графиня должна была знать, ведь даже если это и не так, то, во всяком случае, она узнает, где Рапунцель. Блэр только молилась, что Лиззи жива. — Она... — Эльза прикусила губу, чтобы ответ звучал обнадеживающе, после того, как она найдет подходящие слова. — Она мертва? — тихо слетело с губ Анны. — Она ведь болела, да? Её сестра умерла, а теперь... Куда вы её отправили тогда? Куда ты её отправила? Ведь Лиззи не было в школе перед уроком танцев и после, когда я убежала... — Нет, Анна, успокойся, — Эльза мягко сжала плечи Анны руками, пытаясь остановить поток уже хлынувших слез, — в самом деле! Мы в этой теплице только плачем, и мне сейчас кажется, что я выбрала не лучшее место для разговора... Но, послушай, та, о ком ты говоришь, жива. Абсолютно точно жива. Однако на данный момент это всё, что я могу тебе сказать относительно твоей подруги, но у неё сейчас достойные условия. Верь, раз она для тебя что-то значит, то и для меня. Отчасти, конечно... — Она моя подруга, — облегченно выдохнула Анна. — Славно. Эльза все еще сжимала плечи Блэр, которая вся ушла в себя и в вереницу неясных картин прошлого. Что всё это могло значить? Эльза, сама того не подозревая, окутала мир Анны своим образом, словно она и есть этот белый туман, но его не боишься, от него не бежишь, а растворяешься в нем, как в парном молоке. Всюду сырость, грязь и страх, но наступают такие дни перед белоснежной природой, перед чистой силой зимы, когда на землю опускается туман — страж души, скрывающий все плохое. О себе Анна могла только думать, а постороннее чувствовала с впечатлительностью личной жизни и не видела, чтобы у кого-то это было иначе. Но Эльза помогла ей почувствовать не только мир, но и себя. — Я кое-что хотела тебе рассказать, — графиня опустила плечи Анны, поправляя выбившийся из прически локон точно высеченных из мрамора волос, — это касается твоего брата, Анна. Сердце у Анны остановилось на несколько долгих секунд, и она с надеждой уставилась на Эльзу. — Август Блэр, в общем, я была у него. И видела Олафа, — слова не успели до конца слететь с губ женщины, как Анна тут же вскочила со стола, хватая бледные запястья чужих рук. — Он в порядке? Как он? Хотя бы здоров? Эльза, я должна его увидеть, даже если придется встретиться с дедушкой! — О, нет, вот этого я не допущу, — графиня мягко отстранилась, обхватывая себя руками. — Да и незачем тебе встречаться с твоим полоумным родственником... К тому же, я всё решила уже. Анна с минуту молча смотрела в пустоту расстояния между ними. Она почувствовала холод в себе, как от настоящего ветра с иглами льда, дующего в просторную тьму позади неё, а впереди — прозрачность и горы живого воздуха, которые нужно притворить в свое дыхание, но только её душа не знала, как это сделать. — За меня? — риторический вопрос утонул в тишине, нарушаемой лишь хрустом виноградных ветвей. — Не за тебя, конечно! Анна, я бы никогда! И ты увидишь Олафа совсем скоро, — Эльза медленно сократила пугающее пространство между собой и Анной. — Мне всё равно придется иметь дело с дедушкой, ведь я только девчонка, как верно заметили многие, с кем мне доводилось иметь дело... — Анна не хотела ощутить пустоту вновь, поэтому только ждала, когда Эльза окончательно убьет миллиметры между ними. — Какая сила сможет позволить мне обойти эту часть моей судьбы? От предчувствия такой встречи заранее захватывало грудь, и пустота внутри тела еще больше начинала расти, готовая захватить будущее девушки. — Ты уже её обошла, — тихо прошептала Эльза, вкладывая в ладонь Анны маленький конверт сложенной вдвое бумаги. — Завтра я стану официальным представителем Олафа Блэра. Эта бумага — первый шаг к тому, чтобы через неделю порог Уингфилда переступил мой законный наследник — Олаф Разенграффе. Слезы застыли у Анны на глазах, когда онемевшими пальцами рук она несмело сжала листок, а затем, не веря в материальность происходящего с ней, развернула его: из-за влажной пелены Блэр смогла разглядеть только три нуля и денежную единицу, но и этого было достаточно для того, чтобы её сознание активно начало складывать картинки в незамысловатый сюжет. Эльза купила Олафа у её же дедушки, у Августа Блэра... Однако, как бы мерзко это не звучало в её голове, Анна поняла краем своего взволнованного сознания — иначе нельзя. Птицы готовы платить собственными перьями когтям обезумевшего хищника, чтобы вырвать из голодных лап своих птенцов. У Эльзы не было перьев, но были деньги... Она платила за чужого птенца, и разве можно поверить в то, что графиня, будучи в расцвете лет, решится на подобное безрассудство — сделать уличного ребенка частью своего будущего, своей семьей, когда вокруг и так хватает проблем? — Ты готова, — Анне трудно давались слова, ведь мысли их опережали, — сделать моего брата частью своей семьи? Я... Это... Я сплю? Наверное, это туман... Эльза дотронулась рукой до щеки Анны, опускаясь на пульсирующую венку вдоль шеи. Сжала, но не сильно, а лишь с целью доказать, что Блэр не видит очередной сон. — Как и тебя, — Эльза по слогам убедительно старалась вдавить в девчонку смысл слов. — Ты центр, от которого мне не убежать, ведь все дороги ведут к тебе. Анна напряглась. — Дедушка не позволит. — Ты не его собственность, Анна! — графиня выдохнула. — И не моя... Ты принадлежишь миру, который создал тебе из дождя и света, ты — птица, и дом твой — небо. Но... Я была бы рада, если бы ты, если только захочешь, грелась зимой у моего камина. Птицам ведь нужны тепло и земная твердь? Птица нежно улыбнулась. — Небо же крыльями не обнимешь, — Анна выдохнула слова в губы напротив, уже не чувствуя ничего, и только краем сознания поймала момент, в котором её руки были прижаты чужими руками к деревянной поверхности стола. Горячее дыхание проникло куда-то за пределы холодного тела. Блэр действовала импульсивно, но в теплой, пропитанной влагой от листвы теплице все происходящее превращалось в жидкий воск, и сама она тоже плавилась. Это было совсем не то, что раньше, когда они обнимались: Анна ощущала биение чужого сердца, она чувствовала и чувствовала так, словно до этого не могла, а теперь может, поэтому реальность рассыпалась на осколки, как в цветном калейдоскопе, что стоял на полке в шкафу, где Эльза хранила привезенные её отцом из Шотландии разные стекляшки. Она понятия не имела, что делает, что происходит и почему она так себя чувствует — разгоряченная и дрожащая от чего-то, для чего у нее не было слов — птица в горячих руках земли, уставшая летать в небесной бесконечности. В животе у Анны сжалось и закружилось, когда Эльза приоткрыла рот настолько, чтобы её верхняя губа оказалась между губами Блэр. Или это тупая сонливость мира вдруг поднялась из недр уснувшей жизни, или Анна почти застонала от раннее неизведанного касания. Она уже расслабилась, так что Эльза последовала за ней, проведя руками по спине и останавливаясь на бёдрах, чтобы притянуть её ближе к себе, до последнего не разрывая объятия губ. Из-за полуприкрытой двери в теплицу поползли тонкие белые руки тумана и коснулись её теплого мира ...