Большой террор

Москва, 27 января 1938 года Старший лейтенант НКВД Макаров прохаживался по кабинету, нервно поглядывая на висевшие на стене часы. Что за паршивая девчонка? Партия давала ей столько возможностей! Когда её родители попали в самый водоворот Революции и сгинули в нём, девочку забрали и воспитали в советском детском доме, дали ей всё, чего только мог желать ребёнок в те тяжелые для страны времена. Она закончила школу, о чем и мечтать бы не смела при Николашке, поступила в институт, сравнительно неплохо его закончила, могла бы стать хорошим инженером. Да, партии понадобилось, чтобы она, будучи крепкой и спортивной девушкой, занялась тем, что важнее строительства зданий и прочих дел, какими бы она занялась со своей профессией. Советскому союзу сейчас необходимо провести зачистку. Это приказ Самого. Нужны люди, нужны силы. Да, на Эмму пришлось надавить, пришлось заставить вступить в ряды НКВД. Сколько, черт их побери, баб оказываются вражескими элементами? Да их не счесть. А если за ними следят мужики выходят инциденты, а это допекло всех. Нужны женщины. Эмма — женщина. Работала бы и радовалась, Москва, центр, столица! Осталась бы инженером, сидела бы за три тысячи километров и писала бы писюльки, чертила или что они там, инженеры, делают. А тут, хорошо, тут — Москва. Карьеру бы сделала. А где сейчас, если не в силовых структурах карьеру делать, если до политики мозгов не хватает. На всю политучебу из-под палки её гнать. Что за девка неразумная. И догадалась ведь, собака такая, гадить там, где её кормят. Таскала заключённым записки от родни, посылочки передавала, у них письма забирала, ещё ладно поймали, не ясно, сколько она этим занималась. Объясняли ведь по триста раз, что это не люди, это враги народа, даром что бабы. Некоторые совсем девчонки, а с гнилой башкой. Сил моих нет. И ведь самою её не под следствие партия решила отдать, а на другую работу. Да, тяжелую, да, далеко, а эта дрянная девка ещё и опаздывает. Сказано ей было явиться к пятнадцати ноль-ноль. Двадцать минут прождал заразу, нет больше сил, черт бы её… — Товарищ старший лейтенант? — в проеме показалась белобрысая макушка. — Товарищ Лебедева, — гневно процедил он, — Заходи, садись. Часов тебе не выдавали? — Прошу меня простить за опоздание, в профкоме задержали, — промямлила девушка и осторожно села на краешек стула. — Товарищ Лебедева, — начал Макаров тоном, предвещающим тираду, но, видимо, передумал, отчитывали её уже не раз, а толку? — Как вы знаете, партия снова проявила к вам своё великодушие и не станет лишать вас работы и свободы, но характер работы станет иным. — Да, мне говорили, но я поняла только, что еду в Казахстан, в лагерь, — тихо ответила Эмма. — Верно, товарищ, верно, — Макаров закурил и протянул пачку девушке. Она, чуть поколебавшись, всё же взяла папиросу и тоже с наслаждением затянулась. В последние дни она боялась лишнее слово сказать в этих стенах, уж о вольностях и речи не шло, всё могло так усугубиться… Когда только-только сместили Ягоду и поставили Ежова головы чекистов полетели похлеще бывших кулаков, а значит, что василькового цвета нашивки на её гимнастерке не спасут её при случае ни от каких поворотов судьбы. И, она признавалась всё-таки себе в том, что лучше уж ехать в тот далекий лагерь в качестве надзирателя, а не зечки. — Товарищ Лебедева, — начал он менее злобным тоном, — Эмма. Вы проявили себя хорошей комсомолкой, хорошей студенткой, работали без нареканий, пока не решили посердобольствовать с матерью изменника родины. Да, старушке 72 года, да, она с трудом выдержит и год в лагере, но таскать булки человеку, воспитавшему английского шпиона — это поступок недостойный советского человека, недостойный, идрит твою мать, младшего сержанта НКВД, Лебедева, — снова завёлся Макаров. Эмма сидела, опустив голову. Ну не могла она не сочувствовать осуждённым ни за что, тем более старикам. Тем более почти детям. Тем более избитым и измученным после многочасовых допросов женщинам. Не могла быть отрешенной от их боли и ненавидеть их, как её учили последние два года, — Сколько ты им всем помогала, скажи мне честно? — Товарищ старший лейтенант, я честно… — Да иди ты, Лебедева, — плюнул он в сторону, — К чертовой бабушке. А впрочем туда ты и поедешь, — закончил он, протягивая бумаги, — Акмолинский лагерь жён изменников родины, Казахстан. Отправка почти через неделю, в следующий вторник, 1 февраля. Поедешь как конвойный, чтоб делом занята по дороге была. Целый вагон телячий твой, если не знаешь что это, товарный вагон, теплушка, с нарами деревянными трёхъярусными. Ну на месте разберёшься. За трупы по дороге не спросят, дураку понятно, что будут, а сбежит кто из твоих — доедешь до места, оформят как заключённую, тебе ясно? — Так точно, товарищ старший лейтенант, — уверенно кивнула Эмма. Перспектива вырисовывается страшная, работа тяжелая, но отвертеться уже никак. И да, она прекрасно понимала, что ей ещё повезло.

***

Вернувшись в свою комнату в общежитии, Эмма решила лечь спать, чтобы не слушать ободряющих речей своих соседок. Невыносимо было и их сочувствие. Да, она сильно напортачила, но на тот момент она не могла поступить иначе. Сон не шёл, она просто валялась лицом к стене, погружённая в свои мысли. Скорей бы уже уехать, что ли. Невыносимо так жить с занесённым мечом над головой. А как тем, кто ждёт своей вышки в тесной, душной камере смертников по несколько месяцев? Ей и правда повезло, нельзя было потерять эту возможность. Эмма по своей натуре не была жестоким человеком, но обстоятельства вынуждали, время было тяжёлое и диктовало свои условия, больше нельзя поддаваться состраданию, заключённым это мало чем поможет, а вот себе навредить можно запросто. Нужно быть непоколебимой. Нужно быть бескомпромиссной. Нужно быть сильной. Она справится со всем этим ужасом, навалившимся на неё, восстановит веру в себя у центрального руководства и вернётся в Москву и, о как она надеялась, всё же станет инженером. Она всё для этого сделает. Магнитогорск, 16 февраля 1938 года — Загоняйте в бараки их, вашу ж мать, нехер тут глазеть, — брызгал слюной уполномоченный младший лейтенант Байков. Эмма была совсем рядом с телом Светланы Сергеевны Кочетовой, поэтому решила, что с загоном в бараки справятся и без неё, а к закапыванию в землю, а похоронами это не назвать никак, тех, кто умер в этапе, она была уже привычна. Первой скончалась совсем молодая женщина, Анна, кажется, её легкие не были готовы в поездкам в сорокоградусные морозы. Затем скончалась ещё одна, постарше, но навряд ли ей было больше сорока пяти. Диабет и положенная членам семей изменников родины кружка воды в день — вещи не совместимые. Ещё двое, Эмма была счастлива, что это не из её вагона, опрометчиво решили бежать. Хорошо, что это не она подстрелила их в спину, но помогла Антону Бутову, который это сделал, отнести их к оврагу и присыпать снегом. Теперь вот Светлана Сергеевна, она жаловалась на сердце, но в медсанчасти Магнитогорской пересыльной тюрьмы ОГПУ даже нитроглицерина не обнаружилось. Отмучилась, подумала Эмма и вместе с бойцом ВОХРа, имени которого не успела запомнить, тащила тело подальше от жилых бараков.

***

— Товарищ Лебедева, — послышался тихий робкий голос, принадлежащий Белле, девчонке, родители которой, бывшие графы или кто-то вроде того, опрометчиво решили вернуться из относительно спокойной Франции назад в СССР, прямиком в лапы чекистов. Ещё на Лубянке Эмма узнала для неё судьбу матери и отца. Родители осуждены на 10 лет без права переписки. Обе девушки знали, что скрывается за этой формулировкой. Белла молилась за упокой их душ, Эмма не делала ей замечаний за неуместное бормотание, если никто из других надзирателей не слышал её, а иногда и приносила лишнюю пайку. В дороге с конвоируемой девушкой возникла и вовсе своеобразная дружба. Эмма тайком подкармливала её хлебом, это единственное, что получалось сделать, а Белла помогала следить за порядком. Она не была таким же стукачом, какие были у других конвоиров, она знала, что у Лебедевой есть сердце, а значит, несмотря на то, что формально они были по разные стороны баррикад, фактически всё же были на одной. Они просто хотели выжить, и пока что им не было плевать, какой ценой. — Слушаю, заключённая Островская, — устало вздохнула пока ещё младший сержант НКВД, делая затяжку папиросы. Вообще, если быть честной, как бы тепло она не относилась к Белле, хотелось просто посидеть на этом гребаном бревне в одиночестве и просто, твою ж налево, отдохнуть. Светлана Сергеевна в яме, отбой только через час, а впереди ещё ночной наряд. И хорошо бы без происшествий. Сил нет потому что. Прошло чуть больше двух недель, а Лубянка кажется курортом по сравнению с тем, что происходит сейчас. — Статья пятьдесят восемь шесть, десять лет, — привычно громко оттараторила девчонка и осторожно присела рядом на бревно, — Мне кажется тебе стоит это знать, — зашептала она, — Золицкая беременна, Елена. Не могу знать срок, но следствие у неё шло четыре месяца, вот две недели с лишним этап, но ты же знаешь Лубянские процессы, до ареста это случилось или после, не знаю, но сам факт ты должна знать, она же тоже твоя. — Бляха ж ты муха, — тихо ругнулась Эмма, доставая ещё одну папиросу, но, замешкавшись, убрала её назад в пачку. Ночь долгая, нужно экономить ресурсы, — А ты как узнала? — Обблевала все вёдра парашные в бараке, — хихикнула Белла. Кто бы думал, что такая милая, культурная, образованная девушка заговорит таким языком, — Баб Нина догадалась, Лена не стала отнекиваться. — Так может она ей так сказала, чтоб на пересылке сейчас не батрачить, — буркнула Эмма. Это был бы хороший вариант. Лучше так. — Да стала бы она брешить ради двух дней отлёжки, — возразила Белла, — Тем более тошнит то её точно по-настоящему, бабы и так не дергают её, не беременная, значит болеет, разница то. — А разница в том, что если болеет, то либо вылечится и станет всё нормально, либо помрет и ещё лучше будет, раньше срока откинется, значит, а если родит, не одна она в аду жить будет, а невинную душу обречёт на это всё, — блондинка неопределенно повела рукой, видимо, хотела охватить лагерь, — Сама изведётся, не дадут же ей оставить надолго ребёнка при себе, отнимут, разлучат, на всю жизнь мука страшная. Вот в чем разница, Белка. — Ты права, — грустно прошептала девушка, — Ладно, ты знаешь, значит вооружена. Или как-то так говорят же, да? — она невесело улыбнулась, русский язык она знала, говорила без акцента, но с крылатыми выражениями была знакома весьма поверхностно, — Я пойду готовиться к отбою, пока моё одеяло не сперли. Скучного дежурства, Эмма, — Белла легонько похлопала по спине своего надзирателя и направилась в сторону барака.

***

Только на пересылках Эмма впервые столкнулась с уголовными заключёнными. По сравнению с её контриками*, тех, бытовиков**, было мало. Но правили бал всё же они. Они были в любимцах у надзирателей, они были стукачами, они занимали лучшие лагерные должности, они контролировали барак, они обкрадывали до нитки политических и держали их в страхе. Они знали, что за убийство им светит неделя в буре*** и очень маловероятно, что будет что-то сверх того. Ещё не доехав до лагеря, Эмма поняла всю их гнилую сущность и ненавидела всей душой. Как вести себя, когда по прибытию в Акмолинск её подопечных начнут избивать и грабить. Да, это уже будут не её подопечные. Женщин раскидают по баракам, по работам, она будет пересекаться с ними нечасто и не с каждой, но за эти две недели она слишком сильно приняла на себя ответственность за них. Нужно избавляться. Нужно избавляться вообще от всех чувств. Нужно закрыть глаза на то, что будет происходить. Нужно быть как все — выбрать стукача из уголовниц, таскать ей взгревы****, получать информацию и выслуживаться, чтобы в верхах НКВД это оценили и забрали её из этих ужасных мест назад в Москву. Она будет инженером, она будет строить такие высокие дома, каких ещё не было, она обязательно будет… — Товарищ Лебедева, — окрикнул её Бутов, конвоир восьмой теплушки, — Там Анницкую твою забрали майор с кем-то, они в хозкорпусе разлили себе, двух из моего взяли ещё, хер их знает в каком состоянии вернут, вот ведь, — сплюнул он и прошёл дальше, в сторону столового барака. Ещё с Лубянки она должна была привыкнуть, что заключённых женщин, в отличие от мужчин, не только пытают и избивают, а ещё и насилуют. Привлекательность становилась проклятьем. Она слышала, что в лагерях дело обстояло ещё хуже. Осуждённых женщин не только забирали себе в неограниченное пользование надзиратели и администрация, но их ещё и поставляли в качестве награды для блатарей из мужских подразделений Карагандинского ИТЛ. Эмме было это дико, отвратительно и она понятия не имела, как будет с этим мириться. Но нужно было, она не может спасти этих женщин, но может такими попытками погубить себя. А этого она делать на должна. Ещё на прошлой, Горьковской пересылке, один из местных вертухаев поделился с ней главной лагерной философией: умри ты сегодня, а я завтра. Эмма хотела оттягивать для себя это завтра. Правда, хотела. Но не ценой других жизней, так она поступать не будет. Но невмешательство в дела других — формально в этом не будет её вины и совесть будет чиста. Она отчаянно настраивала себя на это. Акмолинск, Казахская ССР, 24 февраля 1938 года Заключённых построили тройками и конвоировали к воротам лагеря. Трижды проверили по спискам, все живые в сборе, дорожные потери составили всего 24 человека. Всего… Да, Эмму уже просветили, что это совсем незначительное количество для зимнего этапа, но от этого менее паршиво не звучало. Впереди колонны шли два охранника с автоматами, замыкали трое. По трое сопровождали и слева, и справа. Эмма была слева. Она была дико голодная, замёрзла, устала и не было сил даже просто нести автомат, не то что держать его приподнятым, как того требовала инструкция. Как себя чувствовали заключённые, девушка старалась не думать, у неё самой на завтрак был горячий чай, два бутерброда с маслом и два вареных яйца. Ещё и Антон Бутов угостил её шпротным паштетом, так что калорий должно было хватить до прибытия на место, но февральский мороз с метелью нещадно высасывал из неё последние силы. Тем временем осуждённые почти месяц рассасывали или растапливали лёд, в виде которого чаще всего им доставалась вода, ели сырой чёрный хлеб из самой грубой муки, да и ещё им была положена сушеная селёдка, но самые понятливые её не ели, потому что воды была только одна кружка в день. Да и будь положено больше, отпиваться вдоволь было бы неразумно, потому что дырка в полу в вагоне, служившая туалетом, была замёрзшей большую часть пути. Хорошо хоть на пересылках они могли похлебать горячую баланду и напиться не мерзлой воды. Несмотря на то, что она уже слышала о разнице пересылок и лагерей, Эмма надеялась, что всё не так ужасно. Да, работа, да, тотальный контроль за каждым шагом, да, лютующие бытовики, но, по крайней мере, бесперебойно работающая кухня и относительно тёплые бараки. Что ж, если и не для этих бедных женщин, то для неё точно условия должны быть приемлемее дорожных. Оказалось, прежде чем попасть в бараки, предстояло почти три часа на построений на холоде. Перекличка, ожидание оформления документов, перекличка, распределение по баракам, ещё одна перекличка, уже возле бараков. Войти в тепло натерпелось всем, ватные штаны и куртки, выданные московским НКВД, оказались неспособными выдержать эти степные морозы. В девятый барак она входила с десятью женщинами. Белла была одной из них, в чем было мало хорошего. Сейчас новоприбывших начнут унижать и грабить уголовницы, а сделать с этим нельзя ничего. Эмме меньше всего хотелось молча стоять и наблюдать за тем, как обижают человека, в котором она видела не только зечку. — Островская, койко-место 28, Золицкая, койко-место 29, Садкова, 32, Бурченко 38, — закончила безэмоциональным голосом младший сержант Лебедева, теперь уже она относилась не к войскам НКВД, а к ВОХРу. Сейчас ей нужно думать о себе. Подписать бумаги на оформление, посмотреть штабной барак, в котором она сама будет жить. Ох, каким бы ни был, хуже, чем в этом, девятом, не будет точно. Эмма уже успела заметить как рыжая веснушчатая девчонка хищно приготовилась атаковать прибывших политических, а с ней заодно несколько шестёрок. Уже на выходе она услышала перепалку и как завизжал кто-то из её этапа. Нельзя поворачиваться. Нельзя. Это не её дело. Черт, это голос Беллы. — А ну разошлись по нарам, — рявкнула Лебедева, вернувшись. Она вынула пистолет. Не стала делать позёрских жестов и направлять его вверх, нет, только прибыв к месту службы, она не собиралась создавать себе такие неприятности, какие может создать стрельба из боевого оружия в помещении. — Начальница, а мы разве что-то сделали? — притворно воскликнула веснушчатая, вытряхнувшая все вещи из небольшого чемоданчика пожилой Садковой, и вот только отпустившая волосы плачущей Беллы. — Заключённая, на койку, живо! — крикнула Эмма и зечка попятилась назад, — Имя, фамилия, статья, срок? — Ардынова Анна, сто шестьдесят пять, пять лет, — прокричала та уже с нар. — Начальница, — тихим голосом начала девушка из самого дальнего угла, — А разве вы что-то видели? — Встать, заключённая, — Лебедева прекрасно понимала, что нужно было сначала оформиться и выучить состав вверенного ей барака, но она уже ввязалась непонятно во что и назад пути не было. — Ардынова Эльза, сто шестьдесят пять, пять лет, — надменно произнесла светловолосая зечка, на вид ей было не больше тридцати, но по поведению остальных и её выправке стало очевидно, что она здесь главная. Настолько главная, что держит родную сестру как цепного пса. Обе осуждены за грабеж, один и тот же срок. Интересно будет выяснить, в какую перепалку они угодили. — Ты тоже вернись на нары, — грубо продолжила Эмма, — Не скажу, что очень приятно с вами познакомиться, но деваться некуда. Младший сержант Лебедева. По всем текущим вопросам отныне ко мне. Она развернулась и зашагала прочь к выходу из барака, оставляя позади себя Беллу, которая отделается парой клочков волос, ничего ценного при ней не было и не могло быть, некому было принести ей передачу с тёплыми вещами на Лубянку, беременную Золицкую, у которой всё же отнимут шерстяные носки и тёплый платок. Впрочем, разве они могут отнестись с сочувствием к беременным, больным, старикам? Пожилая Полина Садкова громко закричит, когда из всех её вещей останется лишь две фуфайки и непонятная большая тряпка, это даже юбкой не назвать. За крик она получит кулаком в челюсть и коленом в живот. Но ничего, думала Эмма. Этот лагерь обещан быть для членов семей врагов народа. А значит политических будет больше. Они своё ещё возьмут. Всё будет в порядке и все они будут в порядке. * Контрики — политзаключённые, от «контрреволюционная деятельность» ** Бытовики — заключённые, совершившие бытовые преступления, не связанные с политикой *** Бур — барак усиленного режима, используется в качестве наказания за проступки **** Взгрев — дополнительные блага, обычно еда и табак (махорка)