Большой террор

Акмолинск, Казахская ССР, 11 июня 1938 года — Лебедева, вставай давай, шуруй работать, — весело крикнула Рита Волкова, соседка по комнате, — Лилька уже полчаса как на ногах, своих уж тоже подняла небось. — А тебе чего не спится, ты же сегодня отсыпаться должна, — пробурчала Эмма, зевая и потягиваясь. — Я с дежурства ночного пришла только недавно, с Бутовым и Ивановым тушенки навернули, думала в сон потянет, а наоборот, бодрячком, — Рита сидела на своей кровати, скрестив ноги, заплетала свои тёмные длинные волосы в косы перед сном и звонко рассказывала, — Ночи сейчас просто песня, ещё бы не за колючей проволокой, было бы и вовсе потрясающе, — смеялась она, — Хотя мужикам нашим не мешает это, у них романтики хоть отбавляй. — Насиловать заключённых это не романтика, — недовольно возразила Эмма, наматывая портянки. — Да кто ж насилует то, они сами не очень то против, им же за это сушки и сгущенку дают, от такого эти шалашовки редко отказываются, — усмехнулась темноволосая, — Эх, в мрачных тонах ты всё видишь, младший сержант Лебедева, нам на каждой планерке рассказывают как опасны эти враги народа, а ты продолжаешь их жалеть, тем самым, кстати, сомневаться в мудрости решений советской власти и лично товарища… — Волкова! — Эмма грозно на неё посмотрела и добавила возмущённым шепотом — Шутки шутками, а если услышит кто? — Да кто? Парни либо дрыхнут, либо уже ушли, ни разу такого не было чтоб они кого сдали или ещё что-то в этом духе. Нам повезло с коллективом, они совсем не стукачи. — Разве? — Лебедева притворно ужаснулась, — А кто на Малько из шестого написал, что она нитки из красного знамени незаметно надергала чтоб ватник зашить? И ей к сроку аж восемь лет прибавили. Не наш ли доблестный товарищ Иванов две страницы рапорта настрочил? — Дык он не на нас же, на заключённых пишет, это ж совсем иначе, — отмахнулась Рита. Эмма пожала плечами, заправила кровать и вышла из комнаты. Лучше не спорить. Да, она до сих пор не привыкла, что люди делятся на тех, кому можно вредить и тех, кто вроде как свой. Но раз Рите, Антону, Коле, Лиле так жить проще, это их выбор.

***

Раннее июньское утро обдало легким ветерком, едва девушка вышла из барака, служившего общежитием для охраны. Некоторые, чаще семейные, жили в посёлке рядом, в основном снимали комнаты у стариков, а те, кому было лень таскаться четыре километра или ждать подолгу попутную машину, жили на территории лагеря. Их жилой барак отапливался куда лучше, чем те, в которых ютились заключённые, комнаты были намного светлее и просторнее, мебель была вполне сносной, Эмме и вовсе повезло, она урвала себе два одеяла и два матраса, а Лиля, которая так же была надзирателем и делила с ней и Ритой комнату, любила подтрунивать и называть её принцесса-Лебедь, за что Эмма шикала на неё и просила не давать ей контрреволюционных прозвищ. Ведь если она любила тепло и комфорт, разве это значило, что она приветствовала все эти монархические пережитки? Лиля ей нравилась. Она была весёлой и совсем не развязной, как например Рита. И она была очень красивой, блестящие длинные чёрные волосы, большие карие глаза, вздернутый носик, было безумно жаль, что она угодила в эту мясорубку судеб, хотя Эмма знала, как это случилось. Восемь классов школы в сельской школе, потом поехала в Калинин поступать в техникум, но не прошла по результатам экзамена. Возвращаться в село ей не хотелось совершенно, там был голод, разруха, тяжелая работа, а всё лучшее приходилось отдавать в город, поэтому молодая и здоровая девушка пошла добровольцем в ряды НКВД, прошла обучение, подготовку, два года занималась бумажной волокитой, но с началом большого террора в конце 36 года порядком прибавилось работы и пришлось заняться более грязным делом. Психика не выдерживала и Лиля начала пить. Пьют в этом учреждении все, но в отличие от товарищей, которыми в основном были взрослые мужчины, хрупкая девушка всё меньше могла контролировать эту зависимость и руководство несколько раз ловило её в не самом трезвом виде. После третьего предупреждения её отправили в Акмолинск. На траве всё ещё оставались крупные капли утренней росы и как было бы здорово пройтись по ней босиком, но Эмма шла от административного корпуса к жилым баракам в кирзовых сапогах. Отперев засов своего подконтрольного девятого барака, она привычно взяла металлический таз, молоток, крикнула «Подъём!» и трижды ударила. Женщины зашевелились, некоторые подскочили сразу. Эльза, как и ожидалось, просто перевернулась на другой бок. За сотрудничество с руководством лагеря в виде регулярных доносов, у неё было перманентное освобождение от работ. Максимум, на что её отправляли — сортировка посылок. К сожалению после её помощи добра в посылках резко убавлялось. — Ардынова Эльза, Садкова, Герасимович — освобождение от работ по причине болезни, — начала Эмма утренний развод, — Малкина — помощь в медкрыле, Сафронова, Минченко — уборка территории и служебных помещений, Островская, Рахматуллина — город, дневальная по бараку — Золицкая, все остальные — уборка камыша, Ардынова Анна бригадир. На завтрак полчаса, на построение не опаздывать, — закончила она и развернулась к выходу. Ей самой не мешало бы позавтракать, вечером аппетита не было, поэтому сейчас голод накатил с двойной силой. — Товарищ Лебедева, — окликнула её Ольга Васильева, одна из политических, в прошлой жизни была вроде какой-то артисткой, — У меня тоже медотвод должен был быть, Мария Леопольдовна должно быть забыла. — Мария Леопольдовна не обязана помнить все твои недомогания, — буркнула Эмма, — Иди и напомни, нет справки — нет медотвода от работ. Не принесёшь справку к построению — идёшь на работу. — Но ведь сегодня суббота, её нет в медкрыле, — тихо и грустно объяснила женщина. — Нет справки — нет медотвода, Васильева, — чуть повысила голос Эмма и вышла из барака. На улице она сделала свой привычный ритуал после ситуаций, в которых она приняла решение не по совести — сделала четыре глубоких вдоха и медленных выдоха. Это помогло расслабиться. Из-за этого пришлось чуть задержаться на выходе и в неё едва не влетела торопящаяся Белла, на ходу застегивавшая легкий льняной пиджак, на который теперь не мог покуситься никто из барака, Белла Островская стала личной домработницей начлага, только ли домработницей, Эмма не знала, но была спокойна за эту девчонку, потому что по той было отлично видно, что происходящее ей скорее нравится. Стоило переживать, не влюбится ли она в женатого начлага, но это было уже их дело, товарищ Золотарев не производил впечатление самого порядочного человека, но если так сложилась судьба… Если быть честной с самой собой, Эмма была уверена, что такое милое и невинное создание как Белла не проживет и пары месяцев в таких условиях, но практика показала, что тепличная девочка оказалась проворнее многих тертых калачей. — Товарищ Лебедева, как твоё утро, как настроение? — торопливо шепнула Островская. — Жрать хочу, — честно ответила Эмма, чуть улыбнувшись, — У тебя какие новости, Белка? — Всё хорошо, живём, радуемся, завтра пополнение опять, готовься. — Тьфу ты, на воле вообще кто-то останется такими темпами, если что ни неделя то этап, — возмутилась Эмма. — Ой, Роберт, — Белла поняла, что ляпнула и округлила глаза, — То есть начлаг товарищ Золотарев, — смущенно поправила саму себя, — В общем он сказал это не первогодки, это с Надыма этап, лагеря делят на мужские и женские, совместные больше не хотят делать, рожают много, в Москве возмущаются. — Отправить бы их из Москвы на камыши на недельку, тогда их возмущениям была б цена, — шёпотом бурчала Эмма, — Ладно, Белка, беги давай, торопишься же. — Да, начлаг отвозит меня на своей машине, если успеваю до завтрака, поэтому приходится завтракать уже в городе, — смущенно улыбнулась девушка и зашагала прочь к административному корпусу. Приходится ей завтракать, подумала Эмма. Небось белые булки трескает с толстым слоем масла, а может у него там в доме и сыр, колбаса водится. Ох, черт, как же самой есть хочется. Надо спешить на завтрак, пока другие всё не слопали. Столовая для охраны разительно отличалась от той, где питались заключённые. На завтрак Эмма взяла полную тарелку рисовой каши на молоке, два куска белого хлеба, кусок масла. У заключённых — половина пайки сырого чёрного хлеба, тарелка капустной баланды, где большой удачей считалось найти кусочек картошки. О мясе и не мечтали. — Эмма, идём садись ко мне, — крикнул ей Давид, один из охранников, — Как поживаешь? Хочешь варенье? Мама из дома прислала, прошлогоднее, правда, но вкусное, малиновое! — предложил он. Эмме он очень нравился, в нем было в разы меньше жестокости, чем в других охранниках, он был добрее и человечнее. Он был, пожалуй, единственным человеком из охраны, которому она бы здесь смогла доверять. Девчонки, с которыми она делила комнату, подначивали её отбить этого красавца у Марии Леопольдовны, здешнего врача. Но делать этого она не собиралась, потому что как минимум к Давиду у неё не было никаких романтических чувств, а во-вторых, у тех шло дело к свадьбе и пакостить она точно не собиралась. Да и с его невестой у Эммы сложились тёплые отношения. Девушки были очень разные, казалось бы, о чем им можно часами болтать без умолку в часы отдыха? Но темы сами собой находились и дружба сложилась. — Привет, дружище, — радостно поприветствовала его девушка, — Работаем, работаем, какая ещё может быть жизнь, — ответила она, присаживаясь за его столик, — Варенье я люблю, с удовольствием попробую сейчас. — Ты на камыши сегодня? — спросил её Давид, намазывая ей на хлеб с маслом толстый слой варенья. — Да, на них, с Дементьевым и Парчуком. — Я на вышку, вот думаю книжку из библиотеки стащить, там скука хоть вой, — посетовал он. — Надо начлагу напомнить про библиотекаршу, пусть кто-нибудь из заключённых займётся, точно скоро все без книг останемся. — Островскую он ставить будет, со следующего месяца только собирался, чтоб с документами не возиться, а день-в день первым числом оформить, — сообщил он. — Мою Островскую, Беллу? — радостно переспросила Эмма, — Вот же хорошо как, она очень хотела, она так любит книги и читать постоянно хочет. Да и мне не нравится их с Золотарёвым тесное общение, не доведёт ли это обоих под эшафот. — Да что с ним сделается, он же начлаг, а девчонка эта тоже поживучее многих. — Это точно, я и не ожидала от неё такого умения приспосабливаться к обстоятельствам, — улыбнулась Эмма. — Кстати о живучести, — Давид перешёл на шёпот, — Орлова Светлана из третьего совсем плоха, Николай наш постарался, уж не знаю, что он с ней сделал, но после того как на ночь в хозкорпус таскал, она в медкрыле, Машка говорит, не встаёт она, не ест, то ли внутренние кровотечения то ли кровоподтёки, я не понял, но дело плохо. — А если она напишет на него, ничего? — она тоже говорила шепотом. — Да кому нужны её жалобы, Золотарев теми бумажками разве что подотрется, — торопливо шепнул мужчина, — Ничего никому не будет, но я просто думаю, а может… — Доброе утречко, товарищи, — громко поздоровался подошедший охранник Григорий Парчук, — Лебедева, ты скоро? На построение подождать? — Привет, Гриш, — поздоровалась Эмма, — Дай мне три минуты, чай допью и вместе пойдём строить, — охранник кивнул и пошёл к выходу ждать её там, а блондинка тем временем сердито зашептала на ухо Давиду, — Что бы ты ни думал, не смей ввязываться, это не твоё дело, сам огребешь за это и Машу не впутывай, просто не лезь на рожон, мало ли как оно дальше будет, жалко Светлану, но ты ей не поможешь, а себе жизнь подпортишь запросто, — закончила она и добавила громче, — Спасибо тебе за вкусное варенье, товарищ Нолин, увидимся! — Удачи, Эмма, — попрощался он с ней, махнув вслед рукой.

***

Дорога до места работ занимала полтора часа. Можно было бы быстрее, но всем было слишком лениво торопиться, это назад хотелось быстрее, к ужину, а на работу смысла не было, никто не желал как можно скорее приступить к работе. Охранникам было так же плевать, раньше, позже, а что это изменит? Эмма вела колонну слева, Петя Дементьев справа, а Парчук замыкал. На самом деле самым большим удовольствием в данный момент было бы сменить автомат на веточку с дерева и отмахиваться ей от окружившей мошкары, но ей, как и заключённым, делать этого было нельзя. Было видно, как некоторые женщины смахивали насекомых с лица, тайком, украдкой, чтобы не заметили и не ткнули прикладом под ребро. Эмме тоже приходилось так делать, выхода не было, когда кто-то замечал помимо неё самой, в другое время она предпочитала отвести взгляд. Камыши нужно было убирать, заходя почти по пояс в воду, хоть в июне она была совсем не прогретой, всё же сейчас это было делать проще, чем, например, в апреле. Женщинам приходилось собирать его, складывать в тюки, укладывать, грузить, а другая бригада уже занималась обработкой. Возчик из лагеря должен был приехать примерно к часу дня, привезти пайки хлеба, чтобы заключённые позже могли пообедать, а сначала они должны были загрузить повозку упакованным камышом. На работу добирались как правило к половине десятого или к десяти, возвращались в лагерь к девяти вечера, час на ужин, в десять отбой. И так каждый день, кроме воскресенья. Завтра никакой работы. Эмма ждала этого дня каждую неделю. Лагерь, конечно, не покинешь, но не нужно торчать на болоте от рассвета до заката. Хотя, в отличие от работающих зечек, она просто филонила, черт, набралась же уже лагерного жаргона, но усталость сказывалась сильно. До обеда охранники прогуливались вокруг места работ, патрулированием это не назвать, Петька с упоением рассказывал про маленького сына, его жена недавно родила и все его мысли были с семьёй, казалось, он был счастлив, вот только почему такой счастливый человек мог с легкостью ударить ногой в спину сидящую на корточках работающую Веру Андрееву, которая по возрасту годилась ему в матери, а потом гоготать над тем, как она упала в сноп камыша? Обеда с нетерпением ждали все, свежий воздух безжалостно вызывал аппетит, охранникам в этот раз в качестве пайка привезли гречневую кашу с тушенкой и Эмма с превеликим удовольствием умяла свою порцию, и, наверное, съела бы ещё одну такую, если бы она только была. Но делать было нечего, приходилось жевать оставшийся хлеб. Когда все наелись, парни развалились в траве и о чём-то оживленно разговаривали, Лебедева тем временем следила за работой, надеясь поваляться в молодой траве под тёплым июньским солнышком чуть позже. Заключённые работали медленно и нехотя, что было, в общем-то ожидаемо. На всех общих работах был обязательный план, как правило, чрезмерно завышенный, от его выполнения зависел размер пайка хлеба на день. Одна из главных лагерных мудростей — лучше меньше поесть, но не надорвать спину и подавляющее большинство работниц его придерживалось. В обязанности охранников на общих работах входило подгонять тех, кто слишком медленно работает и Эмме приходилось время от времени кричать «Поживее давай», «Алёхина, ты что, сдохла», «Живее, живее, работаем». Физическую силу она не применяла без крайней на то необходимости. Без неё было полно желающих это сделать, взять вот только бригадира Ардынову, вот кто лютовал похлеще их, вертухаев. Несчастная Васильева, которая должна была получить медотвод, еле передвигалась, но, видимо, не хотела привлекать лишнего внимания к себе и старалась изо всех сил. Кажется, у неё больные почки, а она гнёт поясницу целый день. Но ничего не поделать, говорила себе Эмма, таковы правила. — Лебедева, крикни нам Анку, а? — послышался крик Григория. — Товарищи, связистским наукам не обучена, — дружелюбно отказала им девушка. Она знала, зачем им нужна именно Ардынова и помогать им в этом желания не было никакого. — Да что ж ты… — буркнул Парчук в ответ, — Анна! — заорал он во всю глотку, — Ардынова! Анна! Подойди сюда! — Иду, начальник, — весело отозвалась Анна и направилась к сидящим на бревне охранникам. — Организуй нам компанию на вечер, а, — подмигнул ей Петька Дементьев, — Парочку посвежее и посговорчивее. — Свежачок несговорчивый, давайте-ка что-то одно, — лукаво усмехнулась бригадирша. — Твоё дело их сговорить, — жестко возразил Гриша, — Так, дорогуша, подвинься-ка! — он оттолкнул её рукой в сторону, чтобы лучше видеть работающих женщин, — Давай Лукьянович и Зырянову. Минут через десять чтоб были здесь. — Зырянова не будет, она передачу в среду получила. — А ты ей скажи, что это последняя передача, быстро прибежит, — ухмыльнулся Петр. — Да сама справится, давай, Анка, бегом нам их пришли и шуруй работать, — Гриша махнул рукой, жестом отсылая её, — Живо! Анна ушла к заключённым, чтобы отправить двух девушек скрасить вечер охранникам. Сейчас они согласятся, подойдут, охранники уведут их за деревья, там они пробудут около часа, может меньше, может дольше. Обе будут освобождены от работы на сегодня до конца дня и просто отойдут в сторону, не вместе, по отдельности, девушки редко хотят разговаривать друг с другом после таких отлучек, а потом встанут с остальными в строй и направятся в сторону лагеря. Скорее всего, после ужина получат на двоих пакет сушек и если повезёт, банку сгущёнки. Хорошо, что сегодня не было дождя и путь на работу и с работы проходил уже не под солнцем, а в прохладе, идти было нетрудно, даже приятно обдувало лицо, если бы не мошкара, то шествие и вовсе можно были назвать прогулкой. Луга начинали цвести, аромат стоял потрясающий, но это, наверное, видела только Эмма. Парни охранники вряд ли замечали нечто подобное, а заключённые были настолько утомлены работой, что мечтали лишь о миске баланды и плюхнуться на деревянные нары, да и забыться сном. На ужин у охранников были котлеты и макароны. Эмма с огромным аппетитом уплетала свою порцию, рядом сидела настолько же уставшая Лиля и выспавшийся Антон, у того впереди была ночная смена на вышке и он набирался сил. — Ребят, кто поедет в город завтра? Выходной же, — спросила Лиля, прожевав очередной кусок котлеты. — Я остаюсь, — ответила Лебедева, — Этап прийти должен, замначлаг оставила приказ днём, вот перед ужином увидела, я принимаю. — Она тут была? — ужаснулась Лиля, — Не удивительно что на вечернем хлебе решили сэкономить. — Так макароны же, — возразил Антон с набитым ртом, — Это технически и есть хлеб. — Эти макароны после камыша мертвому припарка, — Эмма нахмурилась, — Я надеялась открыть потом паштет или тушенку и наестся досыта. А без хлеба не то. — Колян вроде в городе был, может у него есть, — ответил Бутов. — Да зачем бы он привёз, если бесплатный положен, делать ему нечего что ли, — проговорила расстроено Лиля. — Он знал что Кира здесь и может урезать, — пожал плечами парень, — А ты сама то что в городе хотела? — Письмо своим хотела отправить, да денег немного, мать писала, что малой умер, есть нечего совсем в колхозе, — тихо ответила она, — Я откладывала по-немногу, думаю, как демобилизуюсь, попробую ещё раз поступить, может в этот раз выйдет. — А кем быть хочешь? — заинтересовалась Эмма. — Нянечкой в детском саду, — улыбнулась Лиля, — Как думаете, в Караганде на них обучают? Антон чуть не поперхнулся чаем, но постарался сохранить невозмутимый вид. Да уж, думала Эмма, будущее советских детей в надёжных руках с автоматом наперевес.

***

Перед отбоем в бараке было шумно. Все старались закончить свои дела, кто-то доиграть партию в карты, кто-то что-то зашить, кто-то читал, кто-то замачивал вещи на выменянной у кого-то солярке, чтобы заморить вшей. Краем глаза Эмма выследила тех, чьё состояние было для неё важнее прочих. Белла, забравшись на нары с ногами, читала книгу, явно принесенную с воли. Что ж, у неё все хорошо. Елена Золицкая, уже с заметным пузом, до сих пор сидела в переднике и косынке, видимо, не переодевшись с дежурства в бараке, и увлечённо слушала двух женщин, которые судя по всему рассказывали ей о предстоящих родах. Полина Садкова лежала на своей кровати, накрывшись одеялом до подбородка. Медпункт сегодня был закрыт, а значит обезболивающего она не получит. Да и что там, оно не помогало. Два месяца назад у неё резко выросла шишка над ключицей. Жаловалась что не может спать, бросает в жар, чешутся ноги, никто не понимал, думали что она хаотично сетует на что ни попадя, лишь бы не работать, но Маша, Мария Леопольдовна, лагерный доктор, едва услышав, поняла в чем дело и сделала нужные анализы. Шишку она вырезала здесь, в медкрыле и тут же отвезла в город в специальном контейнере. Через две недели пришёл ответ — злокачественное новообразование лимфоузла, болезнь Ходжкина, Маша взяла Садкову за руку и осторожно объяснила, в чем дело. Если отбросить лирику, это рак лимфатической системы и жить Полине осталось в лучшем случае месяцев пять-шесть. Её возили в Карагандинскую больницу, но там врачи лишь развели руками, сообщив, что лучевая терапия для заключённых не доступна, да и маловероятно, что чем-то поможет, а других средств лечения от этой болезни пока советская медицина не нашла. Садкова сама захотела остаться в бараке. Это лучше, говорила она, смотреть на живых здоровых, пускай и зечек, чем на умирающих в больнице вольняшек.

***

— Рит, передай пожалуйста халву, — попросила Эмма, делая глоток горячего молока с сахаром. Иванов привёз из города два бидона свежего деревенского молока и один великодушно отдал им, девчатам. Скорее всего, он сделал это специально чтобы задобрить её, Эмму. Она была девушка догадливая и замечала, что Николай к ней неровно дышит, но его поведение с осуждёнными не давало ему ни малейшего шанса завоевать её благосклонность. Но молоко то не виновато в том, что его принёс ублюдок, верно? — Держи, Лебедева, — непривычно невесело ответила девушка. — Ты чего, Ритуль? — участливо спросила Лиля. — Кира весь день отчитывала тут всех, всё настроение испортила, умеет же она, как никто. — Уж таких зверей как она я ещё не встречала, — поёжилась Эмма, — Таких поискать надо. — Я никогда не забуду как она мне говорит мол товарищ Малафеева, пишите, значит, своей рукой приказ о переводе себя с должности охранника в число заключённых. Если бы не вмешался Золотарёв тогда, я не знаю, чем бы всё закончилось. — А что ты сделала? — нахмурилась Рита. — Разрешила Воеводиной сходить в медкрыло после того, как Кира же её и избила кочергой, — пожала плечами Лиля. — Для меня всё ещё самый дикий случай, это когда Роза Аренштейн из второго барака перевестись просилась в другой, пришла, а ней, а та её застрелила, — угрюмо проговорила Эмма. — А помните Давид рассказывал как она пытала эсерку, забыла уже её фамилию, чтоб срок накинуть, а та на следующий день кони откинула. — Так у неё вроде ожогов большая часть тела была после того раза. — А помните на той неделе как она Ерохиной по спине черенком от граблей ударила? — вспомнила Лиля ещё один жуткий случай, — Она теперь в городе, в больнице, неизвестно выживет ли в её то возрасте, ей вроде хорошо за семьдесят. — Видимо, она не может нас мутузить пока зечками не сделает, за охрану ей наверно по шапке влетит, а за тех ничего не делают, — грустно выразила свою догадку Рита, — Дай ей волю, она бы нам всем по три статьи навешала и поубивала бы. — Давайте ложиться спать, девчата, завтра сложный день, — зевнула Эмма, потянувшись.