People Like Us

Пока Артур не встретил Трэвиса, оргазм не был регулярной частью его жизни. Лекарства блокировали сексуальное влечение и делали достижение кульминации медленным, утомительным процессом. Обычно рука уставала раньше, чем он успевал заставить себя подняться. А тот факт, что крошечную квартиру приходилось делить с матерью, отнюдь не исправлял ситуацию. Со своим редким возбуждением он молча справлялся в душе, наедине с собой, заглушая тяжёлое дыхание шумом воды. Он думал о женщинах из журналов, или о девушке, что жила дальше по коридору… гладкие бёдра раздвигались, принимая его, пальцы пробегали по его волосам, голос шептал: «Я люблю тебя, Артур». А после, когда он смотрел, как семя исчезает в канализации, неловкое чувство вины накрывало, будто за совершение преступления. Шли годы, а он оставался девственником, и мысли о романе или отношениях становились всё более и более недостижимыми. Он был сломленным клоуном, который стремительно приближается к среднему возрасту. И даже если кто-то когда-нибудь и захотел бы заняться с ним сексом, Артур сомневался, что вообще смог бы это сделать. Возможно, к тому моменту он был бы уже слишком измучен, зациклен и переполнен неуверенностью. Артур хорошо себя знал. Несмотря на детскую мечту стать комиком, он так и не набрался смелости подняться на сцену в «Пого» во время любительских вечеров. Мысли о том, что его увидят (свет прожектора, лица толпы, устремлённые к нему) были слишком пугающими. Мысли о сексе с другим человеком разжигали в нём аналогичное, крутящее желудок беспокойство. Временами, на протяжении этих долгих, пустых лет одиночества, он мечтал о том, чтобы у него вообще не было сексуального влечения. Если он едва ли получает удовольствие от мастурбации, тогда какой же в этом смысл? Потребность в физической близости, словно дыра, ныла в его сердце — голод, который никогда не может быть по-настоящему удовлетворён. Несколько раз он даже думал спросить у психолога, есть ли лекарство, способное полностью отключить эти желания. Даже если бы это не убило потребность в любви, то могло бы облегчить нехватку остальных вещей. Но он прекрасно понимал, насколько странно это прозвучит — насколько жалко. Это было раньше. После встречи с Трэвисом он дрочил при каждом удобном случае. По меньшей мере шесть раз за последние два дня он возвращался к воспоминаниям о том, как лихорадочно кончил в ту ночь у стены. Теперь он кончал с такой силой, что трясся диван, а оргазмы (в отличие от предыдущих, что несли с собой лишь чувство стыда) оставляли его расслабленным, отдохнувшим, наполненным приятным теплом. Может быть, Артур не так сломлен, как ему всегда казалось. Может быть, он способен иметь то, что есть у других людей. Отношения. Близость. Но мысль о настоящем сексе всё ещё вызывает это знакомое нервозное беспокойство. Он хочет этого. Да. Но для Артура это — неизведанные горизонты, которые он лишь мельком видел сквозь искажённые объективы порно и случайные обрывки шуток, услышанных от парней в «Ха-Ха». Это пугает. Мысли о том, чтобы раздеться, показать все свои несовершенства, прикасаться к кому-то без барьеров. Он боится разочаровать Трэвиса, сделать что-то не так. Боится, что будет больно. Боится, что не сможет контролировать своё тело. Боится, что запаникует в важный момент. Боится стольких вещей. И всё-таки он хочет. Это нечто большее, чем физическое влечение. Жажда прикосновений, потребность быть увиденным, желание дарить и получать удовольствие, чувствовать другого человека — Трэвиса; ощущать слияние их тел… это потребность душевная. По дороге в квартиру Трэвиса Артур представляет, каково это — чувствовать проникновение. Потому что именно этого он хочет. Чтобы его взяли. Хочет ощутить вожделение Трэвиса внутри себя; чтобы тело почувствовало казавшееся ранее невозможным — кто-то, кого он желает, желает его в ответ. * * * Дом Трэвиса ещё более захудалый, чем Артура, если такое вообще возможно. Они поднимаются по скрипучим, ржавым железным ступенькам и идут по коридору, наступая на потёртый коричневый ковёр, проходя мимо стен, покрытых таинственными пятнами и паутиной трещин в штукатурке. Трэвис отпирает дверь своей квартиры. Петли скрипят. — Чувствуй себя как дома. — Нужно снять обувь? — На твоё усмотрение. Артур заходит внутрь, смотрит на выцветшие пожелтевшие стены, мебель из комиссионного магазина и крошечный телевизор. Место чистое, и это всё, что можно о нём сказать. Никакого декора, никаких безделушек, ничего, что указывало бы на то, что тут живут люди, кроме пары поношенных носков, висящих на стуле. И табличка на стене, гласящая: «КОГДА-НИБУДЬ Я СТАНУ ОРГАНИЗО-ВАН-НЕЕ». Иронично, учитывая скудость квартиры. Дверь закрывается. Пульс Артура глухо стучит во впадинах запястий. Они с Трэвисом наедине. Совершенно одни, впервые. Никаких шансов, что кто-нибудь их увидит, никакого риска быть прерванными. В голове опять мелькают воспоминания, как Трэвис прижимал его к стене в переулке рядом с домом. Давление бедра Трэвиса на его член, жадная настойчивость его губ… Возвращаясь к тем минутам, он понимает, что чувствовал, как иное присутствие готово было вырваться наружу. Ощущение полёта, чувство пребывания вне собственного тела, полная потеря контроля, жажда и желание — все эти эмоции, последовавшие за оргазмом,  переполняли его и завладевали рассудком, выпуская на свободу какую-то часть, спрятанную в глубине души. Их глаза встречаются, и Артур видит в них тепло и понимание. На мгновение ему кажется, что это произойдет прямо сейчас. Рука Трэвиса схватит его за рубашку и притянет к себе, а рот — столкнётся со ртом Артура. — Хочешь чего-нибудь выпить? У меня есть вода и пиво. Или я могу приготовить кофе. — Можно воды? Спасибо. Артуру внезапно хочется закурить. Он тянется в карман пиджака за сигаретой, но останавливает себя. Он пообещал, что постарается курить меньше. Но пустые руки хочется чем-то занять. И даже больше, чем успокаивающего прилива никотина, он жаждет почувствовать вкус дыма, зажать между губами цилиндрическую форму сигареты и вдохнуть в лёгкие как можно больше сладкого яда, втягивая щёки. Трэвис отправляется на кухню, и взгляд Артура останавливается на его ремне. Он представляет, как расстёгивает пряжку и стягивает джинсы… «Мы не будем торопиться» — вспоминает он слова Трэвиса. И умом Артур понимает, что это хорошая идея. Он не хочет терять контроль. Знает, что должен быть осторожен. Ведь если секса по телефону было достаточно, чтобы вызвать диссоциативный эпизод, то что может случиться в реальности? И в то же время он хочет, чтобы Трэвис трахнул его, прижав к ближайшей стене. И к чёрту последствия. Трэвис ведёт его на кухню — крошечную комнату с пятнистыми обоями в цветочек и изогнутым линолеумом на полу, наполняет стакан водой из-под крана. — Если ты голоден, я думаю, в холодильнике осталось немного китайской еды. Я покупал на неделе, так что сперва убедись, что с ней всё в порядке. Артур открывает холодильник, по большей части из любопытства. Шесть банок дешёвого пива, пластиковый контейнер, наполненный склизкой, подозрительно пахнущей кучкой лапши и риса, бутылка кетчупа и открытый пакет белого хлеба, покрытого синей и зеленой плесенью. — Хм… — Это не вся моя еда. В шкафу есть ещё макароны с сыром и хлопья. Артур знает, что не может похвастаться разнообразием собственного рациона. Они с мамой выживают в основном за счёт полуфабрикатов для микроволновки, спагетти с фрикадельками и гамбургеров «Helper», но в той еде, по крайней мере, есть белок и иногда — что-то похожее на овощи. Но этот холодильник — низший уровень пищевого ада. Внезапно возникает сильное желание поставить Трэвису на стол огромную тарелку варёной брокколи и убедиться, что он всё съест. — Мне… наверное, мне бы надо было сходить сегодня утром в магазин. Я не подготовился. Не ешь эти остатки. Я могу заказать пиццу, если хочешь… — Всё в порядке. — Держи, — Трэвис протягивает стакан со звенящими кубиками льда. Краем глаза Артур замечает какое-то движение и поворачивает голову. Из-под шкафчика выглядывает мышь. — Вот дерьмо, — говорит Трэвис, — Опять он, маленький ублюдок. Эй ты, убирайся отсюда, у меня гости, — он швыряет в мышонка кухонное полотенце, и тот удирает прочь, проскальзывая в щель между полом и стеной. — Извини, в этом здании проблемы с мышами. Поначалу я расставлял ловушки, но однажды утром обнаружил, что один из них застрял в мышеловке ещё живым, сломав спину. Пришлось убить его, и это… я это не люблю. Так что, просто живу с ними. Ты ведь не боишься мышей? — Нет. Они меня не беспокоят. Трэвис неловко стоит, переминаясь с ноги на ногу. — Как я уже сказал, это место — грёбаная дыра. — Здесь… не так уж и плохо. — Я выбрал самое дешёвое место, которое только смог найти, когда переехал сюда. Раньше я не знал никого отсюда. — Никого? — Да. Ты первый друг, который появился у меня в этом городе, — он прочищает горло. — Что ж… может, присядем, или как? Вернувшись в гостиную, они садятся вместе на угрожающе скрипящий и прогибающийся под их тяжестью диван. Артур потягивает воду, ощущая слабый металлический привкус. Водит пальцами по дыре в диванной подушке, просовывает внутрь кончик пальца, трогая набивку. — Я мог бы показать тебе квартиру, — говорит Трэвис. — Но здесь больше не на что смотреть. Кроме спальни. Пульс подскакивает. — М-может быть, чуть позже. Ты мог бы поцеловать его. Артур скользит взглядом по губам Трэвиса, но потом отворачивается. Он знает, Трэвис ждёт от него первого шага. Хочет убедиться, что Артуру всё нравится, понять, как далеко тот намерен зайти. Но Артур никогда не умел проявлять инициативу. К тому же, он до сих пор чувствует себя разбитым, потрясённым и опустошённым из-за произошедшего ночью и недавнего срыва в машине. На полу около тумбы с телевизором стоит проигрыватель. Рядом лежит небольшая стопка пластинок. Трэвис замечает взгляд Артур.  — Не стесняйся, — говорит он. — Хотя у меня не так уж много записей. Я купил этот проигрыватель, когда переехал сюда, надеясь вечерами больше слушать музыку, а не только пялиться в телевизор. Но я им почти не пользуюсь. Артур ставит стакан на кофейный столик, наклоняется и изучает пластинки — ничего знакомого. Судя по обложкам, в основном это малоизвестные группы 60-х и начала 70-х. Его взгляд останавливается на альбоме с названием «Jackson C. Frank». Он пробегает глазами по списку песен, и на его лице появляется удивленная улыбка. — Я слышал эту песню по радио на днях, — говорит он. — «My Name is Carnival». Запомнил, потому что Карнавал — это моё клоунское имя. — Не шутишь? Что ж, это хорошая запись. Я купил её в комиссионном магазине некоторое время назад. — Могу я поставить? — Конечно. Артур вытаскивает винил из конверта, аккуратно кладёт на проигрыватель и опускает иглу. Тихая гитарная музыка наполняет гостиную. Catch a boat to England baby Maybe to Spain… Артур поворачивается к Трэвису, протягивает ему руку: — Потанцуй со мной. — Перед тобой самый худший в мире танцор. Я буду только наступать тебе на ноги. — Мои ноги выживут, — Артур берёт его за руку и заставляет встать. — Давай же. Никто не смотрит. — Если ты правда этого хочешь… — Я буду вести, — Артур переплетает пальцы правой руки с рукой Трэвиса, а левую кладёт ему на бедро. Трэвис не наступает ему на ноги, хотя несколько раз спотыкается. Его движения скованны и механичны, он смотрит под ноги, и маленькая морщинка сосредоточенности ложится между его бровями. Он напоминает Артуру маленького мальчика, что строит модель самолета или думает над головоломкой. — Не концентрируйся так сильно. Просто отдайся ритму. Твоё тело начнёт двигаться само по себе. Трэвис улыбается:  — У меня нет чувства ритма. — Чувство ритма есть у всех. Оно в твоей душе. — Может быть, у меня нет души. — Конечно же есть. — Ну, значит, это чувство я потерял. — Тогда я помогу тебе найти его. Трэвис наступает Артуру на пальцы и вздрагивает: — Прости. Я стараюсь. — Закрой глаза. — Разве не станет только хуже? — Просто попробуй. Трэвис послушно закрывает глаза. Почти сразу его движения становятся более расслабленными. — Хорошо. Вот и всё. — Как же давно я этого не делал, — говорит он, не открывая глаз. — Если честно, даже не помню, когда танцевал в последний раз. Может быть, на дискотеке в старшей школе. Всегда казалось, что это не моё. Голос с пластинки разливается по комнате. …When I'm not drinkin' baby You are on my mind When I'm not sleepin' honey When I ain't sleepin' mama When I'm not sleepin' You know you'll find me crying… Постепенно Трэвис отдаётся музыке. Глаза остаются закрытыми, морщинка между бровями разглаживается. — Видишь? У тебя есть чувство ритма. — Ты — хороший учитель. Они медленно кружат по гостиной. …Livin' is a gamble baby Lovin's much the same… Рука Трэвиса скользит вниз, большой палец гладит лёгкий выступ тазовой кости Артура. Даже сквозь брюки от этого прикосновения по телу пробегает волна жара. В этой гостиной с опущенными шторами они совершенно одни. Заперты в своём персональном мире. Двигаются вместе, будто их тела связаны невидимыми нитями. Грустная, но прекрасная музыка, наполненная жаждой и человечностью, словно кокон укутывает их. Здесь внешний мир с его привычной жестокостью и безразличием не может причинить вреда. Тёплое, незнакомое ощущение наполняет грудь Артура. Всего мгновения достаточно, чтобы понять, что же это. Я счастлив. Так вот на что похоже счастье. Они танцуют, танцуют, танцуют, двигаясь в паре. Трэвис открывает глаза и спотыкается. — Так странно, — говорит он, — Пока я держу глаза закрытыми, могу двигаться нормально. Но если начинаю смотреть, как это делаю, то сразу же всё порчу. Видимо, мне не нравится смотреть на себя. — Зато мне нравится смотреть на тебя. Улыбка касается уголков губ Трэвиса. — Ты и сам очень привлекательный. Люди часто смотрят на твоё лицо. Артур заливается румянцем. — Спасибо, — он опускает голову Трэвису на плечо. Тот прижимается щекой к его щеке, щекоча дыханием ухо Артура. — Этот парень, — рассказывает Трэвис, — Тот, кто написал эти песни… у него была непростая жизнь. В детстве он потерял свою подругу во время пожара, да и сам получил сильные ожоги. Когда он стал взрослым, то пережил смерть собственного сына. Тогда у него случился психический срыв. После этого он никогда больше не записывал пластинок. — Думаю, поэтому музыка такая грустная. — Да. Я часто её слушал когда только переехал сюда. — И всё же, она прекрасна. Артур задаётся вопросом: если бы эти ужасные вещи не случились с музыкантом, писал бы он такую музыку? Или же некоторые формы красоты может породить лишь самая уродливая боль? — После того сна прошлой ночью я хотел позвонить тебе, — говорит Трэвис. — Это была моя первая мысль. Каждый раз, когда я просыпаюсь, начинаю думать о тебе. Я… я думаю… — он замолкает. — Я влюблён в тебя, — мысленно говорит Артур. Он хочет сказать это вслух, но не осмеливается. Трэвис перестаёт танцевать, словно подслушав его мысли. Артур тоже останавливается. Трэвис говорит, уставившись на стену: — Я не знаю, как быть счастливым, или… как сделать счастливым кого-то другого. Я не понимаю, что делаю. — Я тоже. — Артур высовывает язык, чтобы облизать губы. Их тела находятся в нескольких дюймах друг от друга. Их рост почти одинаковый. Поддаться вперёд и поцеловать Трэвиса, оказывается, так легко. Артур чувствует лёгкое покалывание щетины на губах — Трэвис обычно гладко выбрит, но сегодня, должно быть, пропустил день. Трэвис целует его в ответ… сначала нежно, почти робко, потом настойчиво. Тёплые, слегка грубоватые губы опускаются к шее. Дыхание Артура прерывается. Глаза закрываются, когда Трэвис расстёгивает первую пуговицу его рубашки и скользит пальцем под воротник. — В прошлый раз я оставил укус на твоей шее, — шепчет Трэвис. — Я помню. — Кажется, всё зажило, — он касается пальцем пульса Артура. — А твоя мать видела это? — Да. Она спрашивала. Я солгал, что это — краска. — Мне это понравилось. Оставлять на тебе свои метки. Но я постараюсь больше так не делать. — Ты можешь так делать, если хочешь. Только не в том месте, где она могла бы увидеть. Его дыхание учащается: — Да? — он расстёгивает ещё одну пуговицу на рубашке Артура, затем ещё одну. Палец скользит по коже слева от правого соска. — Если я сделаю это здесь… кто-нибудь увидит? Имею в виду, кто-нибудь, кроме меня. Артур сглатывает, понимая, что твёрд. Их тела тесно прижаты друг к другу, и он знает, что Трэвис это чувствует. — Я… я иногда переодеваюсь и на работе. Парни могут увидеть. — А им не плевать? — Не знаю. Рэндалл расспрашивал меня о цветах. Впрочем, это не важно, — он сдвигается, и его бедро трётся об эрекцию Трэвиса. — Я могу выбрать другое место. Где-то, где даже они не увидят, — рука опускается вниз. Два пальца прижимаются к внутренней стороне бедра Артура, почти касаясь члена. — Может быть, здесь… — Если хочешь, — удерживать дыхание ровным становится всё труднее. — Хотя мысль, что это увидят другие люди, мне тоже нравится, — он облизывает губы. — Да? — произносит Артур со странным скрипучим оттенком в голосе. — Я — извращенец, — отвечает Трэвис. — Знаю. Артур издает короткий резкий смешок: — П-после всего, что ты видел в моём дневнике, после всего, что я тебе сказал — ты всё ещё беспокоишься, что я буду осуждать тебя за это? Поверь мне, мои фантазии гораздо более странные, нежели твои. — Ну даже не знаю. Я не против странностей. Слова слетают с губ Артура прежде, чем он принимает решение произнести их: — Докажи это. Трэвис ловит его взгляд — глаза тёмные и голодные. Он делает одно движение, и через мгновение Артур впечатывается спиной в стену. Толчок сотрясает проигрыватель, игла проскакивает, а затем музыка возобновляется. Артуру хватает секунды, чтобы узнать песню — «My Name is Carnival» — а затем почувствовать, как руки Трэвиса расстёгивают и выдёргивают его ремень, губы накрывают его рот. Горячие, грубые пальцы скользят под рубашку, касаясь нижней части грудной клетки. Рот накрывает правый сосок, посасывая и кусая. Острый укол боли. Из горла Артура вырывается сдавленный крик. Когда Трэвис поднимает голову, на том месте, где был его рот, образуется ярко-красная отметина, и сразу становится понятно, что на следующий день там будет тёмный, заметный синяк. Прежде чем тот успевает как-то среагировать, Трэвис расстёгивает брюки Артура. Тёплая рука ныряет в его трусы. Артур начинает задыхаться, когда сильные пальцы обхватывают его член. — Нравится? Трэвис быстро и сильно двигает рукой, вырывая стоны. Опускает голову, цепляется за гладкую кожу прямо под первой отметкой. Засасывает кожу между зубами. Рука скользит вверх и вниз по члену Артура, пока он оставляет ещё одну отметку. Колени Артура ослабли и стали ватными. Если Трэвис продолжит, он кончит через несколько минут. Но он не хочет, чтобы всё закончилось так быстро. — Подожди, — выдыхает он. — Стой. Трэвис отпускает его. — Что? Дрожащими руками Артур расстёгивает ремень Трэвиса, тянет вниз молнию. Его член торчит из разреза в боксерах. Тёмно-розовая головка с натянутой и блестящей кожей, мокрая от предэякулята, такая набухшая, что выглядит чуть ли не болезненной. Артур сжимает её пальцами, ощущая пульсацию в своей руке. Из горла Трэвиса вырывается низкий стон, бёдра дергаются вперед. Артур проводит большим пальцем по головке, размазывая прозрачную блестящую жидкость. — Я хочу взять его в рот, — говорит он, смачивая губы, слова выходят робкими, походящими на шёпот. — Я могу это сделать? Член дёргается в руках Артура. — Да, — выдыхает Трэвис. — Блядь, да. Артур поспешно меняется местами, прижимает Трэвиса спиной к стене и падает на колени. Тёплое гудение разливается по венам. Он чувствует себя пьяным, под кайфом. Стягивает бельё Трэвиса, полностью обнажая его член. Какое-то время он просто разглядывает его. Трэвис ждёт, тяжело дыша. Артур трётся щекой о член, размазывая по коже ещё больше вытекшей влаги. Хочет покрыть ей кожу, носить как грим. Касается губами и носом напряжённой плоти. Вдыхает солёный запах тела и возбуждения. Эти ощущения и запахи завораживают. Поднимает взгляд на раскрасневшегося Трэвиса, смотрящего на него сверху вниз широко распахнутыми глазами. А затем Артур раскрывает губы и принимает его. Он берёт сразу слишком много, заходясь кашлем, и ему приходится отступить на секунду или две, чтобы отдышаться. Затем он разжимает губы и пытается снова. Водит языком вверх и вниз, пробуя сладковатую соль пота. Сосёт, втягивая щеки внутрь. Трэвис стонет, его бедра дрожат и раскачиваются, толкаясь вперёд. Он запускает пальцы в волосы Артура, цепляясь за них, словно утопающий. Вверх — вниз. Вверх — вниз. Его голова покачивается. Губы напрягаются и расслабляются. Есть что-то гипнотическое в этих повторяющихся движениях, в том, как легко отдаться этому ритму. Рты созданы для того, чтобы сосать; это первое, что они делают — примитивные детские способы получения пищи. В этом есть что-то дикое, животное. Он хотел бы, чтобы на нём был грим. Для этого ему нужны большие, влажные, кроваво-красные губы. Широкая алая серповидная улыбка. Он представляет себе мазок краски на члене Трэвиса. Так странно, что он этого так сильно хочет. Сделать это с другим лицом. Но он не будет Карнавалом, нет — у Карнавала нет таких мыслей. Есть и третья личность. Осознание этого факта заставляет мышцы внизу живота напрячься. Он отстраняется, переводя дыхание. Закрывает глаза, сосредотачивается. Облизывает губы. Затем возвращается, заглатывает и забывает обо всём, кроме вкуса и ощущения Трэвиса. Трэвис всё ещё сжимает его волосы. Другая рука скользит вниз и касается его лица. Большой палец гладит уголок рта, перемещается вверх, чтобы остановиться на щеке, чувствуя движение собственной плоти. Артур стоит на коленях, упираясь руками в стену, всё работая и работая ртом. Один палец скользит под полные, тяжёлые яйца Трэвиса, рисуя маленькие круги. — Ох… Да, ему это нравится. — Твою мать, Артур! Вот, думает он. Вот она, власть. То, в чём он хорош. А затем пальцы Трэвиса вцепляются в его волосы и оттягивают голову назад. Артур растерянно моргает, словно человек, очнувшийся ото сна. Он ощущает вспышку страха — он сделал что-то не так? Рассердил его? — Спальня, — хрипло шепчет Трэвис. * * * Спальня такая же скудная, как и остальная часть квартиры. Голые стены, кровать, комод, и больше — ничего. Трэвис стоит, тяжело дыша; его член всё ещё торчит из расстёгнутой ширинки — твёрдый и тёмный. Он возбуждён, в глазах горит звериный блеск. Артур потерян, немного ошеломлён. Он смотрит на кровать. Он знает, почему Трэвис привел их сюда, а не позволил Артуру дать ему кончить. Он хочет большего. Брюки Артура по-прежнему расстёгнуты и спущены на бедрах. Он думает снять их. — Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал, — тихо и хрипло говорит Трэвис. — Да? — Я хочу, чтобы ты снял всю одежду и просто лёг на кровать, на спину. Дай мне посмотреть на тебя. Грудь Артура сжимается от внезапной, парализующей вспышки страха. Он хватается за штаны. Неуверенность в собственном теле отчётливо вырисовывается в сознании. Его неуклюжее, нескладное тело марионетки, торчащие рёбра, бледность кожи, и то, что ни один из его суставов, кажется, не подходит друг к другу должным образом… — Сначала рубашка, — говорит Трэвис. Дрожащими руками он расстёгивает рубашку и снимает её, чувствуя на себе горячий взгляд Трэвиса. — Теперь остальное. Артур медленно вылезает из штанов. Через мгновение к ним на полу присоединяется бельё. Он стоит, полностью обнажив кожу, и дрожит, выжидающе глядя на Трэвиса. — На кровать, — говорит тот. Артур ложится на спину. Его член всё ещё твёрдый и ноющий, устремлённый прямо вверх. Щёки пылают. Глаза плотно закрыты. Взгляд Трэвиса ощущается на его коже физическим давлением. Трэвис моложе и красивее. И Артур может сказать, даже не видя его голым, что он в лучшей форме. Больше мышц, больше тонуса. Что он видит, глядя на истощённое тело Артура? Руки касаются его груди. Тёплые мозолистые пальцы скользят по впадинам между рёбер. — Открой глаза. Он подчиняется. Трэвис, всё ещё полностью одетый, если не считать эрекции, торчащей из расстёгнутой ширинки, забирается сверху, хватает за запястья и прижимает их к кровати. Колено скользит между худых бёдер Артура, прижимаясь к его яйцам. Трэвис смотрит прямо в глаза: — Я хочу тебя таким, — говорит он. — На спине. Я хочу видеть твоё лицо, — маленький хриплый стон вырывается из горла Артура. Его тело выгибается над кроватью. Трэвис крепче сжимает его запястья — Я хочу быть внутри тебя. Я хочу держать тебя и быть внутри, — слова в спешке слетают с его губ. — Я могу это сделать, Артур? Ты позволишь мне? — Да, — слышит он собственный шёпот. Трэвис отпускает его правое запястье, и Артур сразу же начинает скучать по ощущениям давления, скованности… и тогда Трэвис засовывает два пальца ему в рот: — Намочи их для меня. Лёгкая солоноватость кожи покалывает язык. Кажется, будто это самая естественная вещь на свете — обхватить губами пальцы Трэвиса и сосать. Пальцы двигаются внутри, поглаживая внутреннюю сторону щеки. Язык Артура кружится вокруг них. Воспоминание о члене Трэвиса у него во рту ещё свежо. Он добавляет слюней, сосёт, а затем добавляет ещё немного. — Хорошо, — говорит Трэвис низким и хриплым голосом. Он вытаскивает пальцы изо рта Артура и скользит ими под его яйца, касаясь щели худой задницы. Неожиданный толчок удовольствия от прикосновения к гладкой, чувствительной плоти ниже яиц — Артур вздрагивает, бёдра дёргаются. Трэвис находит вход. Непривычное давление и влажность в этой части тела заставляет немного напрячься. Он прерывисто дышит. Свободная рука извивается на кровати, сжимая складки простыни. Давление усиливается. А потом кончик пальца Трэвиса оказывается внутри него, медленно продвигаясь все глубже. Артур втягивает воздух сквозь зубы, и Трэвис замирает: — Я делаю тебе больно? — Н-нет. Нет. Это просто… по-другому. Трэвис опускает голову, кладёт её Артуру на плечо, шепчет ему на ухо: «Такой тугой». Артур смотрит в потолок, медленно дышит, пытаясь расслабиться. Он знает, что напрягается, и от этого становится еще труднее. — Очень тугой… — Продолжай. Трэвис погружает палец глубже, добавляет кончик второго пальца, растягивая. Нарастает резкое, жалящее ощущение давления. Артур шевелится, пытаясь привыкнуть к непривычному ощущению движения внутри собственного тела. Слюна служит не очень хорошим лубрикантом. Но он может чувствовать странное, тёмное удовольствие, что разворачивается там, под его животом. Это отличается от ощущения давления на член. Это нечто иное, будто скрытые раннее чувствительные окончания просыпаются и откликаются. Будто его открывают. Это достаточно больно. Но он хочет большего. Толкается вперёд… Трэвис отстраняется. Выражение его лица изменилось, тёмный голодный взгляд уступил место неуверенности. — Мне надо было купить кое-что, — бормочет он. — Ту скользкую штуку. Может быть, нам стоит… — Я в порядке, — отвечает Артур, задыхаясь. Он слышит в голове странный гул. Его сознание ускользает, становится нечётким, а затем снова обостряется. Он действительно хочет, чтобы Трэвис продолжал. Но пальцы выскальзывают из его тела, оставляя его холодным и пустым. — Есть ещё кое-что, что мы могли бы сделать, — говорит Трэвис. — Я имею в виду — то, что мы делали раньше. Если я попробую без использования той штуки, тебе будет больно. — Сделай мне больно. Пожалуйста. Плечи Трэвиса напрягаются. — Что? Артур облизывает губы. Этот тёплый, пьянящий гул продолжает наполнять его череп, заглушая мысли. — Я люблю боль. Иногда. Ты же видел ожог на моём большом пальце, когда мы впервые провели вечер вместе. Ты тогда спросил меня, кто это сделал. Это сделал я. Трэвис смотрит на Артура с нечитаемым выражением лица. — Я не хочу причинять тебе боль. — Думаю, ты хочешь. Трэвис замирает. Его взгляд по-прежнему прикован к лицу Артура. — Это то, о чём ты мечтаешь, не правда ли? Это то, о чём ты боялся рассказать мне в машине, — говорит Артур, но его собственный голос, кажется, доносится откуда-то ещё. — Ты хочешь причинить мне боль. Боль возбуждает. Тебе это нравится. Ты просто думаешь, что это неправильно. Я же тебе говорю, что это — нормально. Трэвис рвано хватает воздух. — Артур… с чего ты взял, что я этого хочу? — Тебе понравилось оставлять синяки на моей груди. Я думаю, ты хотел бы большего. В глазах Трэвиса появляется слабый проблеск страха, и Артур ощущает холод где-то глубоко внутри. Что я несу? На мгновение появляется тошнота, растерянность… а потом всё это ускользает. Гул не покидает головы. Он падает, падает. Это происходит снова. Он спит наяву. Он в трансе, тело говорит без разрешения его эго. Как будто кто-то другой говорит через него. Интересно, вспомнит ли он потом этот разговор? — Это твой первый раз, — медленно произносит Трэвис. — Наш первый раз. — Да. — Первый раз не должен быть грубым. Это не должно быть больно. Артур смеётся, неожиданно и резко:  — Кто сказал? — Здравый смысл. — О, здравый смысл. Общество. Эти хорошие, нормальные, порядочные люди, — он снова смеётся. — Они не следят за нами, Трэвис. Во всяком случае, им на нас наплевать. Что сделала их мораль для таких людей, как мы? Их не заботит, живы мы или мертвы. Так зачем же впускать их в свою голову? Зачем позволять им говорить тебе о добре и зле? — Мне на них плевать. Но мне не плевать на тебя. Ты сейчас не понимаешь, что несёшь. — Ты же сказал, что хочешь меня всего. — Да, но это не значит, что я собираюсь трахать тебя вот так. Ты ничего не контролируешь. Как будто тебя накачали наркотиками. Улыбка не покидает лица Артура: — А что, если это и есть настоящий я? — он протягивает руку и проводит пальцем по подбородку Трэвиса, ведёт вниз по горлу, к уязвимой впадине между ключицами, где бьётся его пульс. Расстёгивает первую пуговицу рубашки. — А что, если всё остальное — это маска? Эта мысль пугает. Артур это видит. Трэвис хватает его за запястья и снова прижимает их к кровати. Садится сверху, одетый, на обнажённое тело Артура, неподвижно удерживая руки за головой. На его челюсти дёргается мускул. Артур дрожит от удовольствия. Ему кажется, будто он падает вниз, проваливается в самого себя, соскальзывает в тёмный колодец. Выворачивается наизнанку. Это должно быть страшно. Но это восхитительно. Сексуально. Было бы так легко полностью сдаться, поддаться этой магии и позволить заурядному Артуру, этому подавленному неудачнику, что сворачивается калачиком и прячется внутри собственного разума, тому, кто боится попросить то, что хочет, раствориться, как сахар и кофе в кипятке. Раствориться в этой сладкой тёплой тьме, разворачивающейся внутри него. Он задаётся вопросом, сможет ли вернуться на этот раз? Но даже не знает, хочет ли этого. И всё же, он цепляется за какую-то часть себя. Не исчезает. Парит, как призрак, запертый у себя в голове, наблюдая за всем через двойные окна. Наблюдая из более отдалённого места. Он отдал контроль Другому, но ещё всё чувствует. Чувствует так много. Он смотрит, как капелька пота стекает по виску Трэвиса, приземляясь на кровать. — Интересно, что бы ты использовал? — спрашивает Артур-не-Артур, — Что бы ты хотел на мне попробовать? Кнут? Нет, это не в твоём стиле. Слишком похоже на реквизит, не правда ли? Это было бы неестественно. Тебе гораздо комфортнее со стволом, но это было бы чересчур. Прости за каламбур, — он хихикает. — И ты сказал, что больше к ним не притронешься. Хм… может быть, твои руки, — с придыханием говорит он, пародируя голос южной красавицы, — Такие большие сильные руки. Ты мог бы многое сделать одними руками, я уверен. Мышцы на горле Трэвиса двигаются, когда он глотает. Лоб блестит от пота, глаза широко раскрыты. — Что случилось? Боишься, что я могу… укусить? — Артур делает рывок вверх. Вцепляется зубами в нижнюю губу Трэвиса, царапая мягкую плоть, достаточно сильно, чтобы потекла кровь. Трэвис дёргается назад, но всё ещё не отпускает запястья. — Господи, — выдыхает он. — Артур… — Давай, — говорит Другой, ухмыляясь губами, что принадлежат Артуру, — Чего ты так боишься? — он обхватывает ногами бёдра Трэвиса, притягивая того ближе. — Сделай это. И сделай это больно.