People Like Us

— В последнее время ты почти ничего не пишешь в своём дневнике, — говорит доктор Кейн, листая страницы. — Я был занят. На самом деле он писал. Много. Но зная, что психолог будет смотреть дневник, вырвал последние страницы, полные его личных мыслей. Мыслей о Трэвисе, которыми он не готов делиться. Неизвестно, какова будет реакция. Она замечает оставшиеся клочки вырванных страниц и останавливается. Хмурится. Поднимает глаза. Артур трясёт ногой. — Вы уже спросили врача об увеличении дозы моих лекарств? Доктор Кейн закрывает дневник и стучит пальцами по обложке. — Артур, мы уже говорили об этом. — Знаю. Я принимаю семь различных видов таблеток. И я не имею в виду добавить ещё препаратов, а просто прошу увеличить дозировку одного. — Я так понимаю, ты всё ещё борешься. Он безрадостно улыбается. — Я никогда не боролся. — Но что-то же побудило тебя задать этот вопрос? Твоя депрессия в последнее время усилилась? Нужно отдать ей должное — с тех пор как Артур упрекнул психолога в невнимательности, она старается слушать и задавать более конкретные вопросы. — Вообще-то, я… я хотел спросить, могут ли они увеличить дозу антипсихотиков? Кейн слегка выпрямляется в кресле. — У тебя галлюцинации? — Не совсем, — он трёт лоб двумя пальцами, закидывает ногу на ногу, а затем возвращается в предыдущее положение. — Просто иногда я чувствую, что становлюсь безумнее. Раньше я думал, что весь мир сходит с ума. Но, может быть, это я. — Ты уже и так принимаешь очень большую дозу, — отвечает она, — И ты куришь, это всё усложняет. — Думаю, я могу постараться курить меньше. Он пытался сделать это и раньше. Но ломало так, что хотелось вылезти из собственной кожи. Он стал чаще жечь себя — прижимал зажигалку к предплечью, пока кожа не покрылась волдырями, а в воздухе не начинал витать запах горящих волос. Это помогало отвлечься, но парни на работе начали замечать следы, поэтому пришлось вернуться к сигаретам — более социально приемлемой форме саморазрушения. — Я уже обсудила это с врачом, — говорит Кейн. — Дальнейшее увеличение дозы может привести к опасным побочным эффектам. Повышенное кровяное давление, пониженное количество лейкоцитов, судороги… Артур ёрзает на стуле, почесывая бровь, не в силах усидеть на месте. — А что, если бы я захотел рискнуть? — Скажи мне, что происходит, Артур. Пожалуйста, — добавляет она тише. Он опускает глаза, сглатывает и сжимает своё беспокойное колено. — Что-то случилось со мной прошлой ночью, — бормочет он. — Это было будто… я не мог контролировать то, что говорил. Слова просто вырывались из меня. Сейчас я не помню и половины того, что сказал, — (хотя он помнит достаточно, чтобы лицо вспыхнуло огнём). — Это был пугающий опыт, я правильно понимаю? — Пока это происходило? Нет. Но… я напугал кое-кого ещё. Человека, о котором я беспокоюсь. Я не хочу, чтобы это повторилось. — Не мог бы ты описать разговор, предшествовавший этому эпизоду? Кровь приливает к его шее, щекам и ушам. Лицо начинает пылать ещё сильнее. — Это… личный разговор. Её губы сжимаются, и Артур понимает, что испытывает терпение психолога. Но она сохраняет спокойный, размеренный тон: — Когда это произошло, ты сказал что-нибудь грубое или устрашающее? — Нет. Думаю, нет. Она кивает. — Хорошо, — говорит она, складывая руки на груди, — Судя по записям в твоём личном деле, в больнице у тебя тоже были диссоциативные эпизоды. — Наверное. Если это так называется. Воспоминания Артура о его пребывании в Аркхеме в лучшем случае отрывочны. В них куча пробелов. Будто внутренний цензор чёрной ручкой записывал стенограмму его жизни, редактируя отдельные фрагменты. Он всегда винил шоковую терапию, но, может быть, дело не только в ней. Он никогда не видел своё досье, и не знает, что делал и говорил во время тех провалов в памяти.  — Доктор Кейн? — Да? — Я причинял кому-нибудь боль, когда был в Аркхеме? — он делает короткую паузу. — Причинял, так ведь? — Один раз. Хотя, исходя из информации в отчёте, я бы расценила это как самооборону. Видимо, несколько других пациентов напали на тебя в коридоре. Зажали в угол. Ты ничего не помнишь об этом? Артур отрицательно качает головой. — Это к лучшему. — Что я сделал? — Артур… я не уверена, что это необходимо… — Пожалуйста. Скажите мне. Ещё одна пауза. — Ты ранил двоих из нападавших. Одному сломал руку. Другому поцарапал глаз. Когда появились санитары, ты смеялся. И… пел, судя по всему. Он чувствует, как смех поднимается в горле, пытаясь вырваться наружу, и зажимает рот рукой. Его колотит. Кейн подтвердила подозрения: прошлой ночью другая его сущность вырвалась на свет не впервые. Даже если тот инцидент и был самообороной, он лишь доказывает, что Артур способен на насилие. Не просто способен. Очевидно, оно ему нравится. — Значит ли это, что я опасен? — Любой может стать жестоким, если его достаточно сильно подтолкнуть, — тихо говорит она. — У каждого есть свой предел. Это не значит, что ты — жестокий человек. Врачи не отпустили бы тебя, не будь у них веры, что ты способен снова влиться в общество. Он впивается себе в руку перепачканными никотином пальцами. — Я хочу вернуться к этому недавнему эпизоду, — продолжает Кейн. Конечно, теперь, когда он заговорил об этом, она не собирается так легко сдаваться. Ему почти не хватает её безразличия. — Ладно, — бормочет Артур. — Чем конкретно это было вызвано? Может быть, стрессовым событием? — Н-нет. Стресс — это… не то слово, которое я бы использовал, — он прикусывает щёку. — Могут ли приятные ощущения вызвать нечто подобное? — Да, это возможно. Любые сильные эмоции, даже положительные, могут быть чрезмерными… особенно для травмированного в прошлом человека. Учитывая… — она замолкает и прочищает горло. — Что? Кейн отрицательно качает головой. — Значит… тебе было хорошо, когда это случилось? — Вроде того. Она смотрит на него в ожидании, но Артур больше ничего не говорит. — Ты же знаешь, я стараюсь. Но я смогу помочь, только если ты поговоришь со мной. — Мм. — Я понимаю, что не всегда была так внимательна, как следовало бы. Но иногда трудно заставить тебя открыться. Ты часто обходишь стороной то, что действительно хочешь сказать. Его лицо опять краснеет. Он надеется, что освещение достаточно тусклое, чтобы не было заметно. — Я знаю. Всю жизнь откровенность доставляла ему лишь боль. До встречи с Трэвисом мир жестоко наказывал его за каждое проявление уязвимости. Он выживает лишь благодаря тому, что научился держать многие вещи в себе, отгородившись от других людей высокой стеной. Так что, он не собирается рассказывать, как занимался сексом по телефону с другим мужчиной. Тем не менее, если у него есть хоть какой-то шанс увеличить дозу, он должен что-то рассказать. — Я встречаюсь кое с кем, — бормочет Артур. Кейн хлопает глазами: — В романтическом смысле? Артур старается не обижаться на неприкрытое удивление в её голосе. — Да. Вчера вечером я разговаривал с этим человеком по телефону. — Эта беседа… она носила интимный характер? Он ёрзает, подтягивает к себе одну ногу, хватается за лодыжку. Сердце бешено колотится. — Да. — Я поняла. Артур чувствует, как губы растягиваются то ли в полуулыбке, то ли в гримасе. Старается прикрыть рот рукой. — Я б-боюсь… — смех вырывается наружу; он пытается отдышаться, а затем давится новым приступом смеха. Доктор Кейн ждёт. — Я боюсь, что всё испортил, — ему нужно несколько секунд, чтобы перевести дух, взять себя в руки. — Я о-очень не хочу всё испортить. Я не хочу потерять… этого человека. — Хм — слышит он в ответ. Возможно, она заметила, как Артур избегает слова «он». — Как много «этот человек» знает о твоём состоянии? — Некоторые вещи. Я говорил о своём пребывании в больнице. Я никогда не думал, что кто-то может настолько меня понять, но всё же, я… — Артур смотрит в пол. — Я знаю, что это чересчур. Заставлять кого-то иметь дело… со всем этим, — в горле застревает комок, говорить становится труднее. Он выжимает из себя слова, — Пожалуйста. Мне всё равно, что это опасно. Мне нужно увеличить дозировку. Я хочу, чтобы эта штука внутри меня исчезла. Легкий вздох: — Я запишу твою просьбу. Артур кивает, не поднимая головы. Он боится, что, попытавшись заговорить, начнёт плакать или смеяться. Он так устал от этого. Хочется хоть раз почувствовать контроль над собой. Прекратить быть таким недоразумением. Перестать заставлять других людей бояться или чувствовать себя неловко. — Спасибо, — с трудом выговаривает он. Кейн делает несколько заметок в своём блокноте: — Возможно, потребуется неделя или две, чтобы скорректировать препараты. И тебе могут отказать. — Я знаю. — А пока, позволь дать тебе один личный совет? Попробуй обсудить это с твоим… человеком. Иногда простой разговор может помочь. Он снова почти смеётся. Он понятия не имеет, как говорить о чём-то подобном, как объяснить это Трэвису. — Я постараюсь. Их сеанс близится к концу. С минуту Кейн просто молча изучает его лицо. — Несколько недель назад ты упомянул, что собираешься сделать карьеру в стендап-комедии. Как успехи? — Ну, я ещё нигде не выступал. Пока просто работаю над своим материалом, — он колеблется. — Хотите услышать шутку? — Давай. «— Тук-тук. — Кто там? — Никто. А Вы что-то слышите? Тогда Вам лучше обратиться к врачу.» Она безучастно смотрит на него, выжидая: — Здесь есть кульминационный момент? — Это и есть кульминация. — О… — она натянуто улыбается. — Да…теперь я поняла. Извини. Он улыбается, опустив глаза. — Всё в порядке. Она старается, напоминает он себе. Артур встаёт, забирая свой дневник: — Увидимся на следующей неделе. — Береги себя. И да, Артур… Он останавливается, оглядываясь через плечо. Доктор Кейн улыбается, еле заметным движением уголков рта — но на этот раз более искренне.  — Я рада, что ты нашёл кого-то. — Спасибо, — он улыбается в ответ, не глядя в глаза. Он ценит эти чувства, действительно ценит. Но ему интересно, как долго всё это продлится. С самого начала часть его ждала неизбежного момента, когда Трэвис решит оставить его, осознав, насколько же Артур сломлен. Он задаётся вопросом, не наступил ли этот момент прямо сейчас. * * * Трэвис паркуется на углу, оставляя двигатель включённым. Смотрит на кирпичное офисное здание, сжимая в руке пластиковый стаканчик с кофе, барабаня пальцами другой руки по рулю. Нервы. Он был на взводе со вчерашнего вечера. Почти не спал. А когда наконец отключился, ему приснился сон о Вьетнаме — впервые за несколько месяцев. Очень плохой сон. Во сне Дэнни разорвало пополам противопехотной миной, но обе части его тела каким-то образом оставались живы, извиваясь на земле, словно два куска червяка, даже когда его внутренности вывалились скользким блестящим потоком наружу. Он плакал, умоляя: «Убей меня, убей меня, пожалуйста, останови это». Трэвису пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы приставить пистолет к голове и нажать на курок. Но Дэнни не умер. Просто продолжал плакать и корчиться в агонии, пока кровь и кусочки мозга вытекали из дыры в его голове. Трэвис проснулся от слабого света восходящего солнца, что пробивался сквозь занавески. Он едва успел дойти до ванной, как его вырвало съеденными перед сном макаронами с сыром. Он долго стоял на коленях перед унитазом, уткнувшись лбом в холодный край, и бормотал: «Прости меня, прости, прости». В реальной жизни смерть Дэнни была другой. Это было быстро. Как вспышка. Но Трэвис видел и других парней, которым не так повезло. Он думает, что, кажется, застрелил кого-то, умолявшего о смерти. То убийство было для него первым? Он не уверен. Иногда бывает трудно отделить настоящие воспоминания от кошмаров. Он сразу подумал о том, чтобы позвонить Артуру. Ему было необходимо услышать этот голос. Он так нуждался в нём. Но после того, как закончился последний звонок… Это потрясло Трэвиса больше, чем он хотел бы признать. Даже сейчас он не до конца понимает, что произошло. Когда Артур выйдет из этой двери, будет ли он самим собой? Или… Трэвис гонит эту мысль прочь. За офисным зданием вырисовываются очертания монолита из светлого камня — Аркхэм. Он делает медленный глоток кофе и думает о людях внутри. Людях в смирительных рубашках, привязанных к кроватям — в сумасшедших домах всё по-прежнему так? Там всё ещё практикуют шоковую терапию, понимает он. Артур упоминал, что был в числе таких пациентов. Трэвис задается вопросом, сознают ли пациенты происходящее — чувствуют ли они, как ток проходит через их мозг, или же врачи их сперва усыпляют. Он мог бы спросить Артура, но это выше грани дозволенного. Есть определённые вещи, о которых люди не любят говорить. Для него это война. Для Артура, наверное, больница. Хотя, если подумать, он мало что знает и о жизни Артура до больницы. Дверь распахивается, и оттуда выходит долговязая фигура в кожаной коричневой куртке. Трэвис выпрямляется. Мужчина направляется к нему, его глаза широко раскрыты, в них читается неуверенность, и Трэвис сразу понимает, что это — Артур. Его Артур. Он тихо выдыхает с облегчением. Трэвис опускает стекло и машет рукой. Артур подходит, сжимая под мышкой дневник, и проскальзывает на пассажирское сиденье. — Привет, — говорит Трэвис. — Привет, — отвечает он тихим, слегка запыхавшимся голосом. Даже зная, что это — он, Трэвис не может удержаться, и наклоняется, чтобы приглядеться. В тусклом Готэмском послеполуденном солнце глаза Артура наполовину зелёные, наполовину серые — они, кажется, ловят и удерживают свет, как церковные окна. Трэвис пристально вглядывается, словно может увидеть в них что-то — разглядеть то чужое присутствие, увидеть зверя, что скрывается в таинственном лесу внутри головы Артура. Но он видит лишь собственное отражение. Артур нервничает: — Что такое? — Просто смотрю на тебя, — Трэвис отводит взгляд. — Как ты себя чувствуешь? — Вроде бы, всё в порядке. — Встреча прошла нормально? Артур складывает руки на коленях, опуская взгляд. — Это было неплохо. В последнее время консультант стала больше меня слушать. — Значит, раньше она не слушала? — Не так много. Мне кажется, я заставляю её чувствовать себя неловко. Я многих людей заставляю чувствовать себя неловко. Трэвис никогда не был у мозгоправа, но ведь это их работа — слушать, не так ли? По крайней мере, они должны быть в этом хороши. — Ты можешь сменить врача, если вы не поладили друг с другом? Артур трясёт головой: — Я участвую в городской программе. Не в праве придираться. Всё в порядке. Она выписывает рецепты, и больше мне ничего не нужно. — Как скажешь, — Трэвис отъезжает от тротуара и направляет такси в поток машин. — Куда сначала? Ты голоден? — Я хотел спросить, можем ли мы заехать в аптеку Хелмса. Мне нужно забрать свои лекарства. — Конечно. Разумеется, мы можем это сделать. Трэвис знает, где та аптека. Теперь он знает почти все места в Готэме. Он начинает чувствовать, что сливается с этим городом, будто карта выгравирована на его костях. Он тормозит перед ветхим зданием с мерцающей неоновой вывеской. — Это может занять несколько минут, — предупреждает Артур. — Я подожду. Артур исчезает в аптеке. Трэвис снова остаётся наедине со своими мыслями. Он ждал, что Артур заговорит о случившемся прошлой ночью. Помнит ли он вообще? На противоположном углу улицы двое мужчин толкают друг друга и кричат. Похоже, назревает драка. Но это не его дело. Он включает радио, прибавляя громкость, чтобы заглушить свои мысли. Ладони влажные. Он что, испугался? Испугался Артура? Это не совсем так. Он не верит, что Артур причинит ему боль. Но он нервничает и чувствует напряжение. Трясётся почти как на первом свидании. Эта тревога от нахождения рядом с другими людьми — раньше с Артуром он не чувствовал подобного. Чёрт, он не знает, как об этом говорить. Журнальные советы по отношениям не освещают такие вопросы. Да он их и не читает. Артур вскоре появляется, сжимая в руках бумажный пакет, и садится на пассажирское сидение. Трэвис наблюдает, как тот достаёт янтарный пластиковый пузырёк, откручивает одну из защитных крышек, вытряхивает на ладонь две маленькие белые таблетки и проглатывает их, не запивая. Затем проделывает то же самое ещё с несколькими пузырьками. Трэвис не может точно сказать, сколько у него там этих банок. Как минимум четыре, а может, и больше. Артур замечает его пристальный взгляд и натянуто улыбается. — Ты хочешь знать, для чего они нужны? — Ну я… я не собирался спрашивать. Кажется, это что-то личное. Но если ты хочешь мне рассказать… Артур вытряхивает пакет на колени, и оттуда высыпаются семь пузырьков с таблетками. Вот этот — стабилизатор настроения, — говорит он, указывая на банку. — Это — антидепрессанты. Это — от приступов тревоги. Это помогает мне уснуть. Эти два… я даже не могу вспомнить, если честно. И вот этот… это — антипсихотик. Антипсихотик. Он не знает точно, что делают эти таблетки, но название, кажется, говорит само за себя. С таким же успехом можно было бы назвать их «От сумасшествия». — И тебе приходится принимать их все каждый день? — Только четыре. Оставшиеся три я принимаю дважды в день. — Боже, эти доктора держат тебя под кайфом. Я имею в виду, ты действительно во всём этом нуждаешься? Артур напрягается: — Они дают мне это не ради забавы, — в его голосе слышится резкость и уязвлённость. — Я не принимал бы их без необходимости. — А они помогают? Ну в смысле… они делают тебя счастливым? — Счастливым? — он улыбается, будто это шутка. — Нет. Их задача не столько «счастье», сколько «не давать кричать целыми днями». Таблетки не снимают боль, но без них я бы сидел взаперти в комнате с мягкими стенами, — он отворачивается и смотрит в окно. — Ладно, — продолжает Трэвис. — Если ты говоришь, что они тебе нужны, я верю, просто… ты не беспокоишься о побочных эффектах? — О, побочные эффекты могут быть очень серьезными. Давление у меня и так скверное. И как мне постоянно напоминает консультант, сигареты не делают лучше. Я могу умереть от инсульта не дожив до пятидесяти. Кто знает. Но без этих лекарств я бы вернулся в Аркхем меньше чем через месяц. А я решил, что больше туда не вернусь, — один за другим он возвращает пузырьки обратно в пакет. — Кто-то должен позаботиться о моей матери. Без этого я был бы слишком болен, чтобы заботиться о ком-либо, даже о себе. Трэвис не может подобрать слов. Артур в плохом состоянии. Это очевидно. И он не знает, как это исправить. — Ладно, — наконец тихо говорит он. Такси отъезжает от тротуара и попадает в поток машин. Пока они едут, Артур обессиленно откидывается на спинку сидения. Куртка висит на костлявых плечах, делая его меньше и хрупче. — Артур? — Прости, — говорит он тихим, слабым голосом. — Я не хотел на тебя огрызаться. — Ты этого не делал. Он закрывает глаза и трёт веки: — Ты мог бы просто отвезти меня домой? Я сейчас не очень хорошо себя чувствую. — Из-за того, что случилось прошлой ночью? Артур съёживается, его плечи напрягаются. Кадык подпрыгивает, когда он сглатывает, теребя воротник своей рубашки: — Трэвис… — его голос скрипит, как ржавая петля. — Я… — Потому что я не беспокоюсь из-за этого или чего-то ещё. И всё же Артур не смотрит на него. — Ты был напуган. — Ну и что с того? Я немного запаниковал, да. Теперь с этим покончено. Что тут такого? — В смысле «Что тут такого?» — его колено начинает дёргается вверх-вниз. — То, как я себя вёл, это было… ненормально. — Да кому не плевать на эти нормы? — Всем. И мне. Я ненавижу быть таким. Тебе не нужно притворяться, что это не имеет значения. Я знаю, что это не так. — Ты думаешь, будто я нормальный? — Разве это не очевидно? Ты же видел все таблетки, которые мне приходится принимать, чтобы не сойти с ума. Это несправедливо по отношению к тебе. Всё это. Ты не просил об этом, не ожидал подобного. И после вчерашней ночи… — его пальцы впиваются в колено, — Я не могу винить тебя, если ты не хочешь иметь с этим дело. Иметь дело со мной. — О чём ты вообще говоришь, Артур? Он прижимается лбом к оконному стеклу: — Я говорю, что если ты сейчас захочешь уйти, я пойму. Трэвис продолжает внимательно смотреть на дорогу, крепко сжимая руль. Мускул на его подбородке дёргается. — Хочешь знать, что я делал прошлой ночью? До нашего разговора? Одному парню я проломил голову о стену, а другому — разбил пивную бутылку о лицо. Потому что увидел, как они приставали к девушке. И знаешь, может быть, я сделал это, чтобы ей помочь, а может, это был лишь предлог. Возможно, часть меня просто хотела избить этих парней. А ты что? Разговаривал забавным голосом минуту или две? И после этого считаешь меня нормальным? — он поворачивает налево, чересчур резко. Кто-то сигналит. — Это совсем другое, — шепчет Артур. — Ты когда-нибудь убивал? — Н-нет, но… — Мне нужны обе руки, чтобы сосчитать, скольких людей я убил. И мне нужно больше, чтобы сосчитать, скольким я причинил боль. Настоящую боль. Я не прикасался к оружию с тех пор, как уехал из Нью-Йорка. Избавился от всех стволов, что у меня были. Но я не могу перестать причинять людям боль. Это просто сидит во мне. — Это не так.… — И к слову, поскольку я до сих пор не рассказал тебе, я пытался убить Сенатора Палантайна. — Ч-что? Его? Почему? — Почему? Да кто знает. Иногда ты хочешь яблочный пирог в три часа ночи, а иногда — убить парня, который баллотируется в президенты. Если бы тогда меня спросили, почему хочу это сделать, я бы разразился кучей идиотских бредней о коррупции, Боге, грязи на улицах и грёбаных знаках Зодиака. Я здесь — псих, я — тот, кто должен принимать все эти таблетки. После всего, что я сделал, после всего, что ты пережил, после всей моей херни, ты думаешь, что я убегу от тебя из-за парочки странных вещей? Дай мне немного грёбаного кредита! — Трэвис судорожно глотает воздух, слегка шокированный только что хлынувшим из него потоком слов. В глазах Артура появляется лёгкий блеск. Белки окрашиваются в розовый. Лицо искажается, будто он пытается не чихнуть. А затем он откидывает голову и из груди вылетает долгий рваный приступ смеха. Трэвис вздрагивает: — Чёрт. Прости меня. Артур прячет лицо в сгибе руки: — Ах-ха-ха-ха-ха! Ха-ха. Хаа… — Чёрт…подожди, дай я найду место для парковки.… Трэвис сворачивает в переулок (скорее всего, нарушая правила, но поблизости не видно полицейских машин), протягивает руку и осторожно кладёт её на спину Артура, чувствуя, как его слишком худое тело сотрясается от смеха. — Артур… я не должен был кричать, не должен был говорить всё это, я всё испортил… — Я н-не… ха-ха-ха-ха… я не хочу потерять тебя, — выдыхает Артур. — Я никуда не денусь, — он наклоняется, неловко обхватывает Артура руками и крепко прижимает к себе, пока тот смеётся и плачет. — Ты застрял тут со мной. Артур утыкается лицом в плечо Трэвиса и трясётся от раскатов смеха. Трэвис прячет лицо в его волосах. Через несколько минут смех переходит в икоту, затем наступает тишина. Трэвис чувствует, как Артур расслабляется в его объятиях, ощущает слабое и хриплое дыхание рядом со своим ухом. Боже, как же хорошо просто обнимать его. До Артура он никогда не думал, что просто обнять кого-то может быть так приятно — ощущать тепло чужого тела, запах волос и кожи, чувствовать, как замедляется сердцебиение Артура, когда его паника утихает. Он привык, что может кого-то напугать. Побороть чей-то страх… это что-то новенькое. Вызывающее привыкание. — Я обещал себе сегодня, что не сделаю этого, — хрипит Артур. — Чего именно? — Не буду распадаться на части. Я чувствую, что это происходит с каждым днём. Я скоро состарюсь, знаешь. Слишком долго болел. Я хочу быть лучше. Но я не знаю, возможно ли это. — В любом случае, всё в порядке, — лицо Артура прижимается к его шее. Трэвис чувствует влагу его слёз, тёплую нежность его длинных конечностей. Он скользит ладонью по спине Артура, по его волосам, медленно гладит голову. Там что-то есть. Шрам. Извивается неровным рубцом вдоль макушки. Он задаётся вопросом, откуда этот след. — Тебе нечего стыдиться, — шепчет он. — Ни этих таблеток, ни этого смеха… ни вчерашнего вечера. Ничего. Я должен был сказать это сразу. Дрожащий Артур бессильно лежит в его объятиях ещё мгновение. Его руки медленно скользят вокруг Трэвиса, прижимая его тело к себе. Затем он отстраняется: — Ты действительно пытался… — он замолкает, широко раскрыв глаза, будто только сейчас осознал смысл недавнего признания Трэвиса. — Ага, — Трэвис отворачивается. — Явился на митинг с пистолетом под курткой, но парни из спецслужбы заметили меня, прежде чем я успел достать оружие. Меня так и не поймали. И на этом всё кончилось. Я больше не хочу убивать того парня. В любом случае, мне уже всё равно. В то время моя жизнь была… будто я ходил во сне, или что-то типо того. Артур прикусывает нижнюю губу. — Я не думаю, что ты бы смог пойти на такое. — Смог бы. Некоторое время Артур смотрит вперёд, а затем слегка, почти незаметно кивает. Соглашается. Всё действительно так. — Трэвис, — спрашивает он, — Ты в порядке? Его губы приоткрыты. Он вспоминает о частях тела Дэнни, корчащихся на залитой кровью земле; и невидимая рука сжимает его горло.  — Мне приснился плохой сон, — бормочет он. — Это не связано с тобой. Просто военная дрянь. — Мне очень жаль, — Артур наклоняется, прижимаясь щекой к щеке Трэвиса, и трётся об неё каким-то странным, детским, кошачьим жестом утешения. — Ты хочешь поговорить об этом? — Не очень, — но один лишь вопрос, прозвучавший из уст Артура, снимает острую боль сновидения, позволяет легче перенести это. — А как насчёт тебя? Хочешь поговорить… о прошлой ночи? —  Не знаю, что сказать. Трэвис мнётся. Смачивает губы кончиком языка. — Кто он такой? У него есть имя? Несколько секунд Артур молчит… потом трясёт головой. — Вчера ночью это случилось впервые? — В Аркхеме, — бормочет он. — Тогда это тоже произошло. Я полагаю… на меня напали другие пациенты, и он… покалечил их. Значит, он защищал Артура. Пришёл на помощь. Чем бы ни было это вмешательство, оно не может быть совсем уж плохим. — Ты это помнишь? — Нет. Я узнал только сегодня. Это есть в моём личном деле. В этом есть смысл. Долгие годы Артур был одинок. Некому было его защитить. В таких местах, как Аркхем, держат довольно грубых парней — преступников, убийц. Кто-то вроде Артура, с его мягким голосом и вежливыми манерами, становится там мишенью. Может быть, он сам создал себе защитника. Возможно, это был единственный способ выжить. — Мой психолог называет это диссоциативными эпизодами, — тихо рассказывает Артур. — Я не могу обещать, что этого не повторится. Я спросил, может ли доктор увеличить дозу моего лекарства, но не знаю, произойдёт ли это. Понятия не имею, может ли вообще что-то помочь. — Что бы ни случилось, мы с этим разберёмся. Артур молча смотрит на Трэвиса. Трудно описать выражение его лица. По крайней мере, ни одно из тех слов, что знает Трэвис, не подходит. Позади кто-то сигналит: — Эй, придурок, здесь нельзя парковаться! Это же переулок! — А, чёрт, — Трэвис отстраняется и трогается с места, избегая конфликта. Несколько минут они едут в тишине. Но это молчание непринуждённое. — Если ты всё ещё хочешь, чтобы я отвёз тебя домой, я это сделаю, — говорит Трэвис. — Но вообще, я ждал возможности провести с тобой немного времени. — Я не хочу домой, — отвечает Артур. — Но не уверен, что готов сейчас выйти в люди. — Могу отвезти тебя к себе. Таков был план, не так ли? — Ты… тебя это устроит? — Это недалеко. Всего несколько миль отсюда. Артур кивает. Через пару секунд он снова начинает смеяться. Это похоже на его настоящий смех, но в нём слышна какие-то безумные, удушливые ноты. — О боже, — выдыхает он. — Что? — Я только что вспомнил… как прошлой ночью, — он снова хрипло смеётся, прикрывая глаза рукой. — Я просил тебя трахнуть меня в клоунском гриме. — Да, верно. — Боюсь представить, что ты теперь обо мне думаешь. Трэвис пожимает плечами: — Я слышал и более странные вещи. — Неужели? Что, например? — Я бы предпочёл этого не повторять. Но будучи таксистом, ты подслушиваешь много разговоров. Люди творят в спальне кучу сумасшедшего дерьма. Немного краски для лица? Это не проблема. Чёрт, я дрочил и на более безумные вещи. Артур издает ещё один судорожный смешок и откидывается на спинку сидения. Уши у него ярко-красные. — Значит… т-ты… — Я бы пропустил парик — мне нравятся твои настоящие волосы — но да, конечно. Погнали, парень. Я открыт. Хотя… У меня есть несколько собственных идей. — Например? Он думает о том, чтобы связать руки Артура за спиной. Или, может, на груди. Нагнуть через кровать. Голова Артура у его ног, губы растянуты вокруг его… Есть и другие вещи. Мысли, которые он не может уверенно сказать в слух. — Не знаю… может быть… — его щёки становятся теплее. Артур пододвигается к нему чуть ближе: — Ты можешь мне рассказать. — Позже. Он пытается прижать рукой трясущуюся ногу. — Артур? — Если мы поедем к тебе домой… мы займёмся сексом? — на последнем слове его голос слегка дрожит. — Только если ты этого хочешь. — Я хочу. Но… — Ты волнуешься, что это может случиться снова. — Да. — Когда я сказал, что хочу тебя всего, — отвечает Трэвис. — Я не врал. Взгляд Артура блестит. Из одного глаза капает слеза, стекая по носу. Он быстро её вытирает. Так легко заставить его заплакать. Впрочем, это не так уж плохо. Трэвис не помнит, когда сам в последний раз плакал. И это не предмет для гордости. Не вопрос силы воли. Просто после войны его тело будто забыло, как это делается. Однажды, много лет назад, он сидел за кухонным столом, вонзая ножницы себе в предплечье, пытаясь заставить себя заплакать, просто чтобы доказать себе, что слёзные каналы ещё работают. Конечно же, это было больно, чертовски больно, но глаза едва слезились, даже когда лезвие на полдюйма врезалось в плоть. — Мы не будем торопиться, — говорит Трэвис. — По одному шагу за раз. Ничего не произойдёт без твоего желания. Если ты хочешь просто посидеть на диване и посмотреть вместе телевизор, я не против. Хорошо? Артур снова медленно кивает. — Хорошо, — отвечает он шёпотом.