Мутные годы: Богема. Сублимация

Затылок Игоря трогательный, полудетский, с пушистыми волосками. Они светятся от солнца. Я стою сзади и тихонько дую на них. Они начинают переливаться. Игорь оборачивается, и его широкий прямой рот с тонкими губами разъезжается в улыбке, обнажая зубы и дёсны. Тонкая светлая кожа обтягивает его болезненно худое лицо, натягивается на скулах. Вокруг светло-зелёных прозрачных глаз появляются лучики-морщинки. Вихры русых волос топорщатся. Я разглядываю его близко-близко, потом вытягиваю руку и держусь за стену, чтобы не качаться. Игорь тихонько смеётся: — Ты совсем пьяный. Я качаю головой и улыбаюсь ему. — Опять милуются, — слышу голос Петра и хмыканье Валентина, Вали. Он злится, когда его называют Валей. — Не равняйте меня с дамочками, — его аргумент. Сейчас Валентин садится за рояль. В гулкой пустоте сталинки разлетаются к высокому потолку звуки пятой симфонии Бетховена. — Пойдём, уложу тебя, — тихо говорит Игорь. Эта огромная пустая комната является одновременно мастерской Петра, гостиной и спальней. Когда закрываю глаза, вспоминаю голые стены и белые простыни. Да, только голые серые стены и белые большие простыни. Ими накрыты готовые полотна и мольберты с работами. Белая простыня небрежными волнами лежит на небольшом подиуме для натурщиков. Огромной, как парус, белой простыней накрыта огромная кровать. Она стоит изголовьем к стене. Игорь ведёт меня к ней. Его тонкая рука обнимает меня за талию под пиджаком. Мы оба понимаем, что если упаду, он не удержит и упадёт со мной. И его номинальная поддержка греет сердце. — Полежишь со мной? — прошу его. — Ироды, ботинки снимите, — возмущается Пётр. Мы тихонько смеёмся и ложимся лицом друг к другу. Подходит Пётр с зеленой бутылкой вина в руке. Он держит её за горлышко и отхлёбывает, глядя на нас. Затем стаскивает с меня ботинки. Я забираюсь выше на подушку. Игорь поднимается, садится на краю постели и расшнуровывает свои ботинки. Скинув их, он ложится рядом. Пётр несёт белую простыню и накидывает на нас, укрывая. — Тогда сними пиджак, — прошу, выпростав руку. Пётр со стуком ставит бутылку на тумбочку рядом с кособокой скульптурой его же авторства. Он стягивает с меня пиджак. Я кладу руку под голову, смотрю на Игоря — на его губах лёгкая полуулыбка — и незаметно засыпаю. Когда проснулся, в комнате темнело. За окнами сумерки. Тишина. Свет фонарей и машин расчерчивает потолок. Игорь спит спиной ко мне. Притягиваю его ближе и утыкаюсь губами в его макушку. Спиной чувствую жар, за мной спит кто-то. Ничего, скоро все будут просыпаться, начнётся вечерняя, а потом ночная жизнь. Будут пить, потом творить. Муза приходит по ночам. Мне надо отлить. Пытаюсь убрать простыню, чтобы встать, но она застряла. Тот, кто спит за мной, прижал её. Тогда скидываю её с Игоря и перелезаю через него. Иду в носках, пол у Петра всегда относительно чистый. Он следит за порядком в мастерской. — Вам дай волю, загадите мне тут всё, — говорит он. Потому регулярно меняет простыни. Выстиранные, они висят на балконе, как гигантские паруса, и полощутся ветром. Иногда, когда прихожу к нему рано, вижу, как он моет пол. В цинковом гремящем ведре налита вода с радужными редкими пузырями. Он макает туда старое вафельное полотенце, бывшее когда-то белоснежным, мочит его, окуная снова и снова, затем вынимает, выжимает почти досуха своими ручищами кузнеца и протирает лаковый старый паркет с редкими рассохшимися дощечками, которые потрескивают, когда касаешься их ногой, и выскакивают из своего гнезда. Он любовно поправляет такие дощечки и протирает их сверху. В день уборки он с порога предупреждает нас: — Я сегодня мыл пол. Мы тогда разуваемся в холле и проходим по чистому прохладному паркету в носках. Даже Валентин потом курит с пепельницей в руке. Правда, это ненадолго. Вечером он играет, зажав сигарету в зубах, и пепел сыплется на клавиши. Закончив, он сдувает его на пол. Игорь ходит в белых носках. У них серые пятки. Пепел. Он легко задирает ногу назад почти к плечу и говорит обиженным голосом: — Ну, Валя, опять носки замачивать в отбеливателе. Смотрю на его экзерсис и пошлая мысль мелькает в голове. Отмахиваюсь от неё и закуриваю. — Ещё один! — всплёскивает руками Игорь и тащит тяжёлую бронзовую позеленевшую местами пепельницу. — Я не Валя, — Валентин выныривает из нотной тетради, куда зарылся носом, водя пальцами по строчкам. Рояль фальшивит. — Да я с вами разорюсь на настройщике! — кричит от дальнего окна Пётр, спешно лепя мастихином на холсте. Игорь прибегает с дневного представления. Он вечно худой и вечно голодный. Это его философия. — Художник должен быть голодным, — говорит он. — Как я буду играть Гамлета, объевшись борщом? "Ты не будешь играть Гамлета", — хочу сказать, но молчу. Пётр пытается его накормить. Валентин приходит со свёртком: — Моя напекла пирожков с капустой. — Вот, то, что надо! — радуется Пётр. — Игорёк, садись поешь. У меня тоже есть «моя», но для неё я в отпуске и я на Гоа, в ашраме у гуру. У меня здесь свой ашрам, а к гуру всегда успею. Игорь берёт пирожок и быстро жуёт. Ему хочется рассказать о своём триумфе. Меня никогда не интересовала его служба, его дела. Мне был интересен он сам, безотносительно ко всему. Я любил смотреть, как он ест. Он жевал и чуть улыбался мне, блестя глазами. Его движения быстрые, нервные, острые. Как он сам, его тело, его руки. Он был левшой. Я мог часами залипать на то, как он пишет, диковинно выворачивая и закручивая руку. Следил за его тонкой кистью, хрупкими белыми запястьями, длинными пальцами, что сжимали серебристую ручку совершенно невообразимым образом. Иногда вечерами, сидя в наполненной тёплой водой ванне, я думал, какой он в постели, как отдаётся, как стонет, закрывает ли глаза на пике или смотрит тебе прямо в душу. Потом отгонял эти мысли, тупиковый ход. Полулежал в ванне, курил, стряхивая пепел прямо в воду, и следил, как он медленно намокает и темнеет. Чувствуя, что засыпаю, выдёргивал ногой пробку, чтобы не утонуть, если действительно засну. Устроить пожар не грозит, но нырнуть, расслабившись, запросто. Делаешь рефлекторный вдох, лёгкие заполняются водой. Нет, лучше смерть от огнестрела. Либо снотворное. Смерть не должна быть болезненной или пугать заранее. Ведь это радостный момент освобождения. Это как скинуть надоевший тяжёлый рюкзак, убежать далеко вперёд и вверх и, как с трамплина, прыгнуть с обрыва в небо, на миг засияв в лучах восходящего солнца яркой радужной звёздочкой, и растаять, оставив после себя крохотное облачко пара.