Мутные годы: Богема. Сублимация

Сегодня я раньше всех. Нет, Игорь здесь. Похоже, он не уходил, остался на ночь. Спит. Подхожу к кровати и смотрю на него. Он лежит на боку, спиной ко мне. Худые лопатки торчат острыми крыльями летучей мыши. Знаю, где-то здесь под лопаткой у него маленькая родинка. Видел однажды, он выходил из ванной полуголый, завернув своё тощее тело в простыню. Она тогда сползла с плеч, обнажив спину. Смущённый моим вниманием, он поспешно скрылся в комнате, что у Петра выполняла функцию одновременно гардеробной, чулана, кабинета, будуара и гримёрки для Игоря. Он очень стеснялся своей худобы и никогда не носил маек и прочего открытого, только белые рубашки с длинным рукавом, а поверх чёрный пиджак. Маленький пижон. Склонившись, поискал взглядом эту родинку. — Под левой лопаткой, в трёх сантиметрах от позвоночного столба. Я выпрямился и обернулся: — Анатом. Пётр стоял с бокалом красного вина, заложив одну руку в карман брюк. Это хороший знак. Значит, муза всю ночь была с ним, он плодотворно поработал. Намалевал что-то. Когда не ладилось, он обычно хлебал из горла, не размениваясь на реверансы с этикетом. — Пойдём покажу, — он поставил бокал на подоконник и вышел из комнаты. Последовал за ним. В кабинете-чулане он открыл один из шкафов и, порывшись во внутренностях, вынул большой свёрток, замотанный в белую простыню. Понятно, что картина. Закрыв шкаф, он принялся разворачивать её. Поставил стул к стене, а на стул, откинув простыню, полотно, примерно 50×80. Сам шагнул в сторону, открывая мне обзор. Игорь. Узнал сразу, хотя он со спины. Голый. Видно, что позировал на кровати. Лежит, опираясь на локоть, голова чуть наклонена вниз, словно он читает на постели книгу. Провожаю глазами изгиб позвоночника, который начинается с его тонкой шеи, проходит между крылышками лопаток и исчезает посреди выпуклых маленьких ягодиц. Далее тонкие ноги. Нижняя согнута, верхняя вытянута, к зрителю обращены пятки. Перевожу взгляд выше. Вот они острые косточки позвонков на шее и ниже, как бусы. Острые плечи, острые рёбра, торчит локоть. Он весь острый. Только ягодицы округлые и мягкие. Я залипаю на них. Ловлю себя на том, что невольно шевелю пальцами. Оглядываюсь на Петра. Я один. Возвращаюсь к Игорю на полотне и встречаю глазами родинку, ту самую, под левой лопаткой. Приблизившись, изучаю её, и цвет, и форму. Пётр написал это крохотное пятнышко, не пожалев оттенков. Она чуть выпуклая, темнее по краям, светлее в серединке. Это видно лишь вблизи. Пикантный секрет для посвящённых. Издали просто едва заметная точка для зорких. Касаюсь пальцами, её можно ощутить с закрытыми глазами. Она чуть выпуклая. Интересно, на теле Игоря она так же будет ощущаться, если я коснусь её? Веду пальцами по его спине, ниже, между полушариями, по ногам. — Здесь ещё одна, — Пётр подходит сзади, берёт мою руку в свою и моим указательным пальцем безошибочно находит острую точку на правой ягодице, — Чувствуешь? Меня обдаёт душной волной возбуждения. Мысль, что на теле Игоря есть потаённые местечки, что можно изучать наедине, смешивается с осознанием, как близко стоит Пётр. Я чувствую жар его тела, моя рука в его горячей сухой ладони. Будто понимая моё смятение, он опускает наши руки и кладёт свою ладонь мне на живот. Я чувствую бедром его эрекцию. Он обнимает меня двумя руками, кладёт подбородок мне на плечо, мы смотрим на картину. — Давно ты это написал? — Ещё осенью. — Только для себя? — Теперь и для тебя. Хлопнула входная дверь. — Валя пришёл. Выйди к нему, пожалуйста. Я сейчас присоединюсь к вам. Выхожу из кабинета, оставляя Петра наедине с собственным творением. Мы курим с Валентином за кухонным столом. — Надо приготовить обед. Скоро Игорь проснётся, ему на репетицию, — вошедший Пётр начинает открывать шкафы и холодильник, озадачившись набором имеющихся продуктов. — Тихо, тихо, дай докурить. Готовить буду я, — Валентин откидывается на стуле и, выпустив дым в сторону, задумывается, уставившись в небо за окном. — Будут щи по старому русскому рецепту, — выдаёт он наконец, — Петя, озвучь список продуктов в доме. Пётр, загибая пальцы, начинает перечислять. — Капусты-то нет, — осеняет его. — Отправим молодое поколение в лавку? — Валентин тушит окурок в пепельнице. Вместо ответа я достаю из кармана купюру и кладу на стол: — Сами идите. — Нельзя класть деньги на стол, — говорит Валентин, убирает купюру и засовывает Петру в карман брюк. — Главное, мясо есть, — обращается к нему. — Понял, — отвечает Пётр, — я здесь самый прыткий. Он уходит за продуктами. Валентин встаёт, моет руки и начинает чистить лук. — Из трёх гун сущего лук относится к низшей, — я слежу за его действиями и не люблю лук. — Мальчик мой, я старый человек, не искушай меня своим интеллектом. — Валентин флегматично крошит лук на доске. Ухожу в комнату. Игорь ещё спит. Встаю над ним и смотрю. Русые ресницы трепещут. Глазное яблоко под закрытым веком шевелится. Видит сон. Обветренные бледные губы подрагивают. Подхожу к кровати со стороны изножья, залезаю и ложусь рядом. Сигарета дымится в пальцах. Втягиваю в рот побольше дыма и медленно выдуваю Игорю в лицо. Он смешно морщит нос, ресницы хлопают, хлопают и распахиваются. Он несколько секунд смотрит на меня, а потом его губы разъезжаются в улыбке. — Привет, — хрипло шепчет он. — Привет, — я улыбаюсь ему, соскучился за утро.