Мутные годы: Богема. Сублимация

— Боюсь говорить об этом с Петей, — произнёс Валентин, когда мы с ним стояли во дворе больницы. — Думаю, нужно найти родственников Игоря, чтобы они… — он запнулся, озабоченно нахмурив брови, — навестили его. Мы оба знали, о чём он думает. И я думал так же, и это лежало на душе каменной плитой, накрывало летний день душным пологом, ведь мы жили, а Игорь уже только существовал, борясь ежедневно с болью. А чужую боль никогда не дано понять в той мере, как её чувствует сам человек, даже когда ты любишь этого человека и готов разделить с ним все его горести. Валентин хотел, чтобы родственники Игоря успели попрощаться с ним. — Я помню зрительно дом и расположение квартиры, — сказал он. — Поищу адрес в Петиных блокнотах. Он нашёл их, но, кажется, никто из них не изъявил желания приехать в онкологическую больницу к умирающему сыну и брату. Мне была омерзительна мысль, что после ухода Игоря они придут за его квартирой. И будут иметь на это право. Жаль, что для большинства людей материальное всегда будет ценнее человеческой жизни. Подъехав вечером к дому, заметил машину Максима. Он, как оказалось, ждал в ней, не поднимаясь в квартиру, и вышел навстречу. — Ты доволен? — спросил его равнодушно. — Всё получается, как вы хотели. — Не говори глупостей! Я не желал ему такого. — Он шёл рядом и, видно, хотел что-то сказать, но медлил. Мы вместе молча поднялись в лифте, вошли в квартиру. Это был дорогой для меня Максим, родной человек, что стал моим старшим братом, другом, учителем. Тот, кому мог доверять, тот, кто помогал всегда и был рядом. Но сейчас я совсем не желал его общества. А он по-своему неуклюже, неловко пытался помочь. Понятно, что никакого важного дела ко мне у него не было. Он просто приехал поддержать морально. Я сидел и тяготился его компанией. Свои проблемы предпочитал переживать в одиночку. Ему тоже было некомфортно, ведь он привык общаться легко и без напряжения. А тут мы разговаривали как два очень далёких друг от друга человека, которые пытаются поддержать вежливую беседу репликами о погоде и нейтральными замечаниями. — Как он? — осторожно спросил Максим. — Плохо. Чувствовалось, что он мысленно перебирает очередные вопросы, исходящие из моего ответа, но отбраковывает один за другим по причине их возможной неделикатности, неуместности. — Ничем нельзя помочь? — кажется, он нашёл оптимальный вопрос, на который не рисковал получить резкий ответ. — Нет. Нет. В один из тёплых солнечных дней августа, когда ещё не было в воздухе тревожных признаков осени, когда небо было полновесно-голубым без прозрачности, а зелень на улицах сочно сияла, Игоря не стало. Пётр слёг. Всем занимались мы с Валентином. Я держался, потому что ещё не осознал, потому что не было времени побыть одному и понять, что Игоря больше нет в этом мире. Приходили какие-то люди в тёмном, что-то говорили, отвечал им что-то, не думая о смысле слов. Эта круговерть закрутила, не позволяя остановиться и почувствовать, каково это остаться без того, кто вошёл в твою жизнь и уже сросся с тобой. Пётр лежал в их с Валентином спальне на кровати, отвернувшись от двери. Окна были завешены, в комнате стоял полумрак. Заходил к нему и ставил на тумбочку наполненный графин с водой, есть он всё равно отказывался. Валентин ложился с ним рядом и обнимал его сзади. Я бродил по пустой неуютной квартире. Всё, абсолютно всё, все поверхности были накрыты белыми простынями. И теперь они, простыни, казались траурными. Картины, мольберт, кровать, рояль выглядели заснеженными комьями, сугробами в тоскливой зиме. И жизнь чувствовалась беспросветным существованием, как эти белые полотна, как бесконечная серая зима, когда низкое серое небо и унылые бесконечные простыни снега. Тоска. Мы с Валентином сидели за кухонным столом. Вошёл Пётр. Взгляд его был жутким. Голубые глаза в обрамлении красного — припухших от слёз век — казались светящимися, как фонарики. Ни на кого не глядя, он налил воды в стакан и унёс с собой. Валентин с тревогой следил за ним. — Боюсь за него, — сказал он. Я же чувствовал какой-то обруч или доспех, что стягивал моё тело, не позволяя дышать. Хотелось вынырнуть на поверхность, скинуть панцирь, что сдавливал грудь, вдохнуть чистого воздуха и кричать. Игорь. С его уходом постепенно смирился или так думал. Он был слишком хорош для жизни. Иногда, будучи в нетрезвом состоянии, даже начинал сомневаться, а был ли он или мне причудилась эта история любви. Он словно принадлежал юности и там остался навсегда. А Пётр был на все времена. В его существовании сомнений не было. А вот Игорь… Тогда я шёл к себе, в свою комнату, где в вещах годами был один и тот же порядок — поэтому даже в темноте мог найти всё, что мне нужно — садился в кресло за стол, не включая освещение, доставал из правого самого нижнего ящика плотный конверт. В нём хранилась фотография Игоря. Хорошо помнил тот весенний день, когда всё цвело и ароматы этих цветов наполняли воздух. Сияли небо и солнце, весь мир вокруг был пронизан солнечными лучиками. Беспричинное ликование охватывало душу. Казалось, что счастье будет вечно и впереди только радость. Я привёз полупрофессиональный «Nikon» поснимать цветущие деревья и кустарники по просьбе хозяйки этого дома, где мы с Игорем и Петром находились в гостях. Игорь получился нереально хорош. В обрамлении белых цветов и зелёной листвы, на фоне безупречно-чистого, будто отмытого, пронзительно-голубого неба без единого облачка, он словно сиял изнутри. Чуть щурился от яркого солнца и улыбался, юный, прекрасный, свежий. Я доставал из конверта фотографию и освещал её телефоном. И тогда Игорь выступал из темноты. Живой, каким был тогда. Живой, улыбающийся, настоящий. Он смотрел мне в глаза, и я чувствовал его любовь и радость от встречи. Хранил это фото много лет. Но каждый раз, когда доставал его, в моей душе что-то происходило, какой-то переворот. Мир и покой оказывались утрачены. Всё ещё не мог забыть его. Или хотя бы относиться спокойно к мыслям о нём, но нет. Игорь до сих пор владел моим сердцем. К этому времени моих бабушки и деда уже не было. Дед ушёл значительно раньше. Бабушка оставила свой дом нам с братом. Мы бывали там преимущественно летом. В остальное время он пустовал, мы только следили за состоянием отопительной системы и всех коммуникаций. Я приехал осенью. Нежилой необжитый пустой холодный дом производил тяжёлое впечатление, тем более я помнил, как там было при жизни бабушки. Разжигал камин. С трудом, дрова отсырели на улице. Наверно, нужно было ещё вызывать специалиста и чистить дымоход. Бабушка с дедом нечасто пользовались камином, только когда мы все собирались у них, но запас тонко наколотых дров хранился дома, поэтому проблем с розжигом у них никогда не было. Огонь обладает волшебной способностью превращать холод в тепло, ночь в день, пустоту в уют, а страхи в чувство защищённости. Огонь разгорелся, неяркий пока, несильный, он освещал большой пустой портал из кирпичей с чёрным нагаром. Я приехал сжечь прошлое. И сжёг эту фотографию Игоря. Те вещи, что нам дороги, кажется кощунственным уничтожать обыденно, как бытовой мусор. А огонь очищает, и это благородная смерть вещей. Фотография горела, и мы с Игорем до последнего смотрели друг на друга. Он так же улыбался и сиял в ореоле огненных языков. А потом всё превратилось в пепел. Но знаю, где-то среди тысяч графических файлов, погребённых на жёстких дисках и в облаках, есть несколько фото Игоря, а среди них то единственное и любимое. Шёл мелкий снежок. Был ноябрь. Валентина заметил сразу. Я как раз выезжал с подземной парковки. Он в своём чёрном пальто стоял на повороте, где дорога проходила мимо небольшого сквера. В руках держал плоский маленький пакет. Он не любил портфелей и сумок и вещи носил в руках или карманах. — Почему ты не позвонил? — спросил его, когда он сел в салон. — Вдруг мы разминулись бы. На чёрном кашемире таяли снежинки, превращаясь в капельки воды, которые стекали или впитывались на месте. — Решил подождать, когда ты поедешь с работы. Мне сейчас некуда торопиться. — Он положил пакет на заднее сиденье. — Вот, документы носил в МФЦ. — Куда поедем? — спросил его. Мы поехали в парк, что был недалеко от его дома. Сели на скамейку. — Знаешь, с Петей мы столько парков исходили вдоль и поперёк, сколько за всю предыдущую жизнь не ходили. Я же его всюду таскал, мы по всей Москве ездили, в Подмосковье. Где какие фестивали, какие мероприятия, выставки, беру Петю и едем, лишь бы не оставлять его одного с мыслями дурными. Я даже интернет освоил, чтобы афиши отслеживать, знать расписание разных мероприятий, музеев. И в зоопарк с ним ходили, и в Можайск ездили, и по библиотекам. А здесь сколько раз сидели. — Он помолчал. — А ведь всё же удалось девять лет выгадать. Я ведь боялся, что он в тот же год уйдёт, вслед за Игорьком. Пётр действительно прожил девять с лишним лет после ухода Игоря. Было воскресенье, кажется. Позвонил Валентин и каким-то чужим неестественным голосом сообщил, что Пети больше нет с нами. Я почувствовал, как глазам стало горячо. Стоял у окна, отвернувшись, чтобы меня не видела жена, и разговаривал с Валентином. Эта весть стала настоящим горем, будто я потерял родного человека, близкого родственника. Это было совсем иначе, чем с Игорем, но не легче. Навещаю изредка Валентина и его жену. Они живы, относительно здоровы. Последний раз был у них в декабре 2019 года. Чаще всего звоню. Когда был жив Пётр, мы встречались все вместе, но не у него дома. Мне было тяжело там находиться. Без Игоря эта квартира стала чужой, несмотря на то, что я любил Петра всей душой. Мы собирались иногда в ресторане, иногда на даче Валентина или они приезжали ко мне. У Петра уже без Игоря побывал только раз. Там всё изменилось стараниями Валентина. Он не хотел, чтобы стены напоминали о прошлом, что ушло безвозвратно. Они были перекрашены в светлый. Огромная кровать исчезла. Появилась мебель. Светлые диваны и кресла. Картины Петра были развешаны по стенам. Неброская люстра и светильники в том же стиле. Паркет скрыт большим ковром. Мольберта и простыней больше не было. Максим, повстречавшись со своей девушкой много лет, всё же женился на ней ближе к сорока. У них сын. Теперь ему есть кого воспитывать. Когда-то я говорил ему, возмущённый его методами по «деланию человека», что он применял ко мне: — Роди себе сына и воспитывай, а меня оставь в покое! На что он отвечал, посмеиваясь: — Не против родить, да не могу, места нет такого. — Ну со своей Оксаной родите. Вот они так и сделали спустя годы. Зато благодаря ему, его «методам» я испытал на себе сполна то, что можно назвать абьюзом матёрых самцов, гипертрофированно-маскулинных «натуралов» и получил прекрасный иммунитет. Благодаря ему побывал и «девчонкой», и «принцессой», и «маменькиным сынком», и даже «ювелиром», когда у меня родилась дочь. Говорят, что каждый человек, которого мы встречаем, становится нашим учителем. И самые горькие уроки, пожалуй, оказываются самыми полезными для нашей души. Все эти люди дороги мне безмерно и вследствие этого сумели причинить страдания, потому что больнее всего от самых любимых и потому что больно терять. Из всего этого я вынес, что нужно смириться с уходом тех, кто был любим и близок, и не терзать напрасно ни себя, ни других. Люди, как звёзды и небесные тела, пролетели, коснувшись тебя своим светом, и сгорели или продолжают сиять вдали.