1. Тени никогда не отпускают. «Страшнее твари нет...»

      Мэлси хотелось ворваться в дом так, чтобы от хлопка тяжелой дубовой дверью вылетели стекла в холле, орать так, чтобы проснулось полквартала. Он не сделал ни того, ни другого, наоборот, прокрался домой тише мышки, устроился внизу, в кабинете Эрвальда, с чашкой крепкого чаю. Ему жизненно необходимо было подумать, что делать.       Кэлли успел рассказать ему совсем немногое, впрочем, большую часть событий Мэлси легко мог додумать и сам. Не знал он только того, что будущего Охотника растили почти с младенчества в жестких рамках безоговорочного повиновения приказам братьев-квадрианцев и особенно брата Солиса. По сути, Кэлли был бесправным рабом, и Мэлси готов был перегрызть горло самому себе за то, что не увидел этого, вернее, видел, но не понял всей подоплеки поведения своего юного друга. Однако страдать было поздно, все уже случилось.       Конечно, Мэлси не мог оставить это все просто так. В нем бушевала настоящая буря чувств, и ненависть к квадрианцам, продолжавшим эксперименты над людьми, мешалась с жалостью к Кэлли. Беднягу только недавно выпустили из катакомб, где проходило его Превращение, и сейчас натаскивали, как Охотника, не обращая внимания на то, что он по сути все еще не оправился, его разум с трудом справляется с обрушившимся на него шоком. Да и мог ли мальчишка принять то, что его природу изменили насильно? Насколько Мэлси мог судить, он и тогда, почти четыре года назад, не особенно любил изучать тварей, они его пугали, как и должны были пугать любого мало-мальски здравомыслящего человека. И чем больше Мэлси делился с ним своим опытом, пряча его под маской прочитанного в Аншаттенском архиве, тем больше Кэлли боялся.       Он не ведал о той участи, что была уготована ему квадрианцами. Начало Преображения ему преподнесли как последнее испытание веры перед принятием в братию. И за это, за обман, за испытанные подростком ужас и боль, слишком хорошо памятные самому Мэлси, за то, что лишили Кэлли всего — будущего, родного облика, возможности видеть солнечный свет, выбирать свою судьбу — Мэлси возненавидел монастырских крыс еще сильнее. Он жаждал мести, но сдерживали его порыв несколько основополагающих вещей.       Первой и, как считал сам Мэлси, самой важной была его любовь к Эрвальду Стигу. Да, она родилась почти из насилия, из страха — не обладай Тварь гипнотическим обаянием, способностью вызывать влечение у своих жертв, как ланнан, питающаяся мужским семенем, вряд ли в ту ночь, когда он коснулся доктора впервые, тот испытал бы хоть каплю наслаждения. Почти восемь лет Мэлси доказывал и Эрвальду, и себе, что способен любить и быть нежным. Почти восемь лет то, что Эрвальд не оттолкнул его, догадавшись о том, чей дух занял тело бедняги Мэлси Дорна, держало Тварь в мире живых и давало силы. Эрвальд должен был узнать обо всем и вместе с Мэлси принять решение. Точнее, решение Мэлси уже принял, но для него было важно одобрение Эрвальда. Да и оставить любимого человека в неведении было бы сродни предательству.       Вторым сдерживающим фактором был страх. Мэлси все еще не был уверен в своих умозаключениях относительно Врат Ши и роли квадрианцев в исходе ши за Врата. Узнать это представлялось возможным только изнутри монастыря, и это было весомым камешком в чашу решения сперва разобраться, а потом или мстить, или… договариваться. От понимания, что договариваться придется, если это именно квадрианские монахи как-то сдерживают ши за Вратами, Мэлси так стискивал зубы, что они скрипели и отдавали болью. Но он не мог иначе — за долгие годы служения людям в качестве Охотника привык к ответственности за их безопасность.       Ну и третьим, весьма зыбким, к слову, фактором было то, что Кэлли не упоминал о роли Охотников в заказных убийствах во славу и обогащение монастыря, а сам Мэлси, изучая слухи, подшивки газет и все доступные ему источники информации, отсылок к подобному не отыскал. Это не значило, что этого нет. Это могло значить и то, что виндхольмские монахи учли опыт и ошибки Ван-Халлена, так же, как они сделали это с обучением и становлением Охотников. Квадрианские храмы все еще существовали на пожертвования. И, если копнуть глубже, не оказывалось ли так, что весь Виндхольм когда-то был так напуган, что это сказывается и по сей день, ведь не зря же люди здесь соблюдают весьма специфические как для теплого юга обычаи?       — Мэлси, мой дорогой, что-то приснилось плохое? — вниз спустился Эрвальд, растрепанный и еще толком не проснувшийся. Впрочем, стоило ему увидеть любовника, сон слетел мигом: Мэлси ведь так и не переоделся в домашнее, да и пистолеты так и остались висеть на поясе. — Что случилось, Мэлси?       — Кое-что случилось. Эрвальд, ты можешь отменить на сегодня всех пациентов?       Где-то под ребрами у доктора Стига болезненно екнуло и затрепыхалось на острой спице сердце.       

***

      Если бы доктору Стигу сказали какие-то восемь-девять лет назад, что из-за переживаний за любовника он будет готов рвать на себе волосы, он бы лишь посмеялся и посоветовал сказавшему не выдумывать небылиц. Он, хладнокровный и циничный, не торопящийся привязываться к кому-либо, мнил себя свободным от сердечных страстей и душевных метаний. Квадра, как легко ему тогда жилось! Холодно и одиноко, но зато легко.       Сейчас ему никогда не бывало ни холодно, ни одиноко, ни скучно. И он категорически не был готов потерять это ощущение общности, единства, взаимопонимания, поддержки. В общем, все то, что давал ему один-единственный человек, вернее, одна-единственная Тварь, уникальная в своем роде, но разве ценность Мэлси-Твари измерялась в этой уникальности? Доктор Стиг затруднился бы ответить, в чем она вообще была, эта ценность. Просто он не хотел, не мог и не должен был терять любимого.       И в то же время, он понимал причины, побуждающие Мэлси помочь почти оплаканному Кэлли. Понимал — не значит, что принимал их, но подвести и отказать Мэлси в помощи? Это было бы предательством. Эрвальд хорошо помнил историю мальчика по имени Майлз, затем Охотника, Отсекателя и Потрошителя. Он не мог встать на одну ступень с теми, кто уже предавал Мэлси, но сделать то, что просил от него любимый — значило вернуть Мэлси в кошмар его юности.       Эрвальд не мог не понимать, чего Мэлси стоило это решение. Он восхищался им и приходил в ужас одновременно. Потому что этот шаг, на который его партнер был готов пойти, приводил к уже необратимым последствиям.       — Ван-Халленские монахи, — рассказал той ночью Мэлси, — были не просто фанатиками-исследователями и экспериментаторами. Они продумывали все, в том числе и способ обратить Трансформацию вспять, именно им я воспользовался. Но был и другой ритуал, абсолютно невозможный для меня тогда, ведь у меня не было никого, кто мог бы согласиться добровольно отдать мне свое тело, став вместо меня Тварью.       Никто из них так и не сказал вслух того, что Кэлли в этом случае повезло гораздо больше. Как никто и не винил мальчишку, в шоковом состоянии бросившегося искать помощи у единственного, кто отнесся к нему не как к вещи или бессловесному рабу, а как к человеку, другу, младшему брату. Это свойственно людям, и глупо ставить в вину желание найти утешение у близкого, пусть и не по крови, но по духу.       — Ритуал этот, — продолжал Мэлси, заваривая для Эрвальда чай и привычными, обыденными действиями словно сбивая накал страстей, — был разработан в чистой теории, не подкрепленной практикой: квадрианцы слишком ценили свои жалкие жизни и не были готовы проверить его действенность. Собственно, только то, что сработал столь же теоретический и непроверенный Обратный Круг Преобразования, дает мне надежду на то, что сработает и этот.       — Добровольная Жертва?       — Да.       — Мэлси, ты…       — Я знаю, через что пришлось пройти Кэлли, Эрвальд. Словами описать этот ужас и мрак невозможно и в сотой доле, и то описание, что ты читал — бледная тень бледной тени моих переживаний. И его переживаний тоже. Но моя воля и тогда была сильна, чтобы сопротивляться «поводку», и сейчас лишь укрепилась — благодаря тебе, Эри. Кэлли же… его воспитывали с самого младенчества так, чтобы и тени мысли не возникало воспротивиться приказу. Любому приказу. Он только в последние полгода перед Ритуалом перестал считать себя ничего не стоящей вещью. Представь, какое потрясение сейчас испытывает его разум. Его психика сломлена, и выправить ее — дело не одного года и даже, боюсь, не одного десятилетия.       — Пытаешься меня убедить, мой дорогой? — Эрвальд отставил чашку и поднялся, привлекая Мэлси к себе, обнял так крепко, словно тот сию секунду должен был расточиться туманом и утечь из рук. — Не стоит, я и без того доверяю тебе полностью. И доверяю твоим решениям. Это будет больно, но мы справимся.       И теперь уже Мэлси крепко-накрепко вцепился в его плечи, вжимаясь лицом в ворот пижамы, в которой доктор так и оставался, не решившись подняться наверх и переодеться.       — Я люблю тебя, Эри.       — А я люблю тебя. И поэтому мы сильнее всех квадрианцев королевства вместе взятых. Верно?       Мэлси поднял голову, и доктор Стиг с безотчетной внутренней дрожью заметил мелькнувшую на его губах хищную усмешку Твари.       — Ты прав, Эри. Мы справимся.       

***

      Потребовалось немало времени на подготовку. Оба прекрасно понимали, что, если все получится, оставлять Кэлли в Виндхольме никак нельзя. Здесь уже слишком многие знали Мэлси, изменения в поведении станут заметны сразу и вызовут множество вопросов. Следовательно, его нужно увезти, а куда, если ни у доктора Стига, ни у Мэлси, что и понятно, не осталось никаких запасных путей и безопасных убежищ? Тогда-то и пришло Эрвальду на ум обратиться к детективу Коварду. Но сперва его следовало отыскать, и тут очень пригодилось то, что Мэлси, несмотря на не слишком близкое знакомство, поддерживал более-менее приятельские отношения с молодым Ричардом Джонсом. Тот считал себя обязанным Мэлси за свой отличный старт и немалое благосостояние, основанное на том самом золоте, которое он тогда настоятельно посоветовал помощнику детектива прихватить из развалин Ван-Халленского монастыря, и довольно скоро откликнулся на просьбу дать адрес Родерика Коварда.       Все это время, пока велась переписка, а затем и переговоры по вошедшим в моду телефоническим аппаратам, Мэлси в строжайшей тайне готовил к обряду Кэлли. Тот не мог отлучаться надолго, не каждую ночь он покидал стены монастыря, выходя на учебные патрулирования улиц города, и тем более не мог приходить, если во время такого выхода были назначены тренировки. И все же каждая их встреча давала юному Охотнику еще капельку уверенности, еще немного отдыха его измученной душе, тепла — его жестоко измененному и страдающему телу. Обнимая распространяющее лютый холод создание, Мэлси обещал, что все изменится, что Кэлли сможет уехать из этого города прочь, начать совершенно новую жизнь вдали и от извечных приказов монастырской братии, и от наводящих ужас стен монастыря, в котором Кэлли прожил почти всю свою жизнь и перенес безумные пытки Преображения. Он рассказывал о себе, о том, как был Охотником, опуская самые страшные моменты, не желая еще больше травмировать и без того с трудом держащийся в границах адекватности разум мальчика.       — Ты в самом деле это сделаешь? — каждый раз переспрашивал тот, и каждый раз Мэлси отвечал:       — В самом деле сделаю, дружочек. Уже скоро.       

***

      Некоторое время, словно что-то учуяв, монахи не выпускали Кэлли за стены. Когда же он снова появился у дома доктора Стига, Мэлси понял, что медлить больше нельзя. Мальчишка может выдать себя, он и без того, кажется, насторожил своего «ведущего», потому что Мэлси не мог никак иначе объяснить то, что две недели юный Охотник подвергался жесточайшему моральному давлению и физическим истязаниям, отразившимся даже на его преобразованном теле, которому была свойственна ускоренная регенерация. Обнимая его, он нащупал на спине Кэлли еще не сгладившиеся глубокие рытвины и выпуклости рубцов от кнута, а запястья и шею и вовсе покрывала толстая корка едва подсохших струпьев. Кэлли долго не мог выговорить даже приветствие, просто вжимался в его грудь и хрипло дышал, стараясь не поранить когтями, хотя ему явно очень хотелось вцепиться ими в Мэлси так, чтобы не оторвали.       — Тш-ш-ш, дружочек. Сегодня все закончится. Закрой глаза, я завяжу их сверху плотной тканью. Моему помощнику, доктору Стигу, понадобится свет, чтобы все сделать идеально, а тебе от света будет больно.       — М-м-м… М-мэлси!       — Не бойся. Я клянусь — все будет хорошо. Ты проснешься уже человеком. В моем теле. Придется привыкать, но ты справишься.       — М-м-мэлси?!       — Это единственный способ, дружочек. Мы поменяемся телами. Ты станешь мной и уедешь отсюда.       — А как же ты? Ты же…       — Я тоже справлюсь. Идем, доверься мне.       Кэлли сжал его пальцы и с хриплым «Доверяю!» — закрыл фосфорно сияющие глаза, позволив завязать их еще и повязкой. Мэлси осторожно повел его внутрь. Весь свет в доме был погашен, и только в операционной горела керосиновая лампа в зеркальном рефлекторе. Мэлси отчасти опасался, что доктор Стиг попросту испугается впервые в жизни увиденного Охотника — как он есть. Он ведь даже Мэлси-Тварь ни разу так и не увидел, это было особенностью всех Преображенных: человек видел только их глаза и не мог сфокусировать внимание ни на чем ином.       А посмотреть было на что. Охотников, судя по всему, создавали именно с учетом местности. У Мэлси в его бытность Тварью были широкие ступни и длинные конечности, облегченный костяк — чтобы быстро передвигаться по болотистой местности. Можно лишь умолчать, какой болью ему далось это преобразование, учитывая то, что изначальное его тело было обычной для аншаттенца конституции — довольно плотной, в отца. Тело же Кэлли, преобразованное эликсирами, казалось чересчур худощавым, но с весьма раздавшейся грудной клеткой, на груди же, почти незаметные на антрацитово-черной коже, обычной для Охотников, и в мешанине шрамов, располагались две длинные щели, закрытые в данный момент времени: в воде они открывались, позволяя работать органу, напоминающему рыбьи жабры. Как и у прочих Охотников, не было волос, но почти ото лба до копчика тянулся участок кожи, поросший длинными тонкими, словно паутинка, волосками, чуть-чуть поблескивающими в свете лампы медными искрами. Волосами это не являлось, всего лишь позаимствованный у нечисти еще один орган чувств, позволяющий ориентироваться в полной темноте. Вытянутые уши с утончившейся и подвижной раковиной, способной плотно сворачиваться в этакий конвертик, запечатывая слуховой проход, и разворачиваться, превращаясь в уши, ничем не уступающие ушкам летучих мышей, способные уловить даже самый тихий звук, и даже те, что не способен улавливать человек. Между тонкими, длинными пальцами, кажущимися изуродованными какой-то хворью из-за прячущихся вдоль кости когтей, — тонкие перепонки, почти незаметные вне воды. Кэлли явно создавали с тем, чтобы он мог охотиться и на суше, и в море.       В какой-то мере, Мэлси даже был рад предстоящему действу. Он ни за что не признался бы в этой радости Эрвальду, но себе лгать не хотел и не мог: он желал снова получить все преимущества, которые давало ему тело Охотника. Конечно, были и недостатки — например, невозможность выйти под солнце или любой достаточно яркий свет, некоторая специфическая диета — об этом доктор Стиг, к примеру, не знал вовсе, а Мэлси не собирался его просвещать, что иногда Охотнику требуется не просто убить очередную нечисть, но и сожрать ее. Мэлси с содроганием вспоминал неспособность согреться и донимавший даже в самые теплые дни холод. Но то было в Аншаттене, хотя, если судить по Кэлли, дело было не в температуре окружающего мира. О, Мэлси все помнил и все понимал. Но он хотел стать Тварью. Он хотел снова ощутить ту легкость, гибкость и выносливость, что дарило ему преобразованное тело.       Была и еще одна причина, в которой Мэлси отчасти боялся признаваться даже себе: ему нравилась Охота. Нравилось убивать тварей, прячущихся во мраке и угрожающих людям. Это придавало смысл существования Охотнику. Это же и пугало, но Мэлси был уверен: Эрвальд сумеет его удержать в адекватном состоянии. Главное — спасти Кэлли и пережить время, которое доктор Стиг будет отсутствовать в Виндхольме.              В операционной было все готово. Стол, на который лег сам Мэлси, раздевшись, и придвинутая к нему койка, куда уложили Кэлли. Все, что могло потребоваться для реанимации, стояло и лежало рядом, инструменты были под рукой. Доктор Стиг, необычайно серьезный и бледный, встал у изголовья, сжав в обеих руках по ланцету.       — Кэлли, слушай внимательно мой голос. Он поведет тебя, ничего не бойся, — сказал Мэлси, глубоко вдохнул и заговорил нараспев: — К силе твоей взываю, Светлейший из Квадры. Разум мой чист и воля моя крепка, и желание мое нерушимо: я желаю заменить этого отрока на пути его служения. В воле Твоей да будет исполнение его. Эри, давай.       Последним, что он услышал, был прерывистый вздох доктора и на удивление неприятный звук распадающейся под острием ланцета плоти. А последней его мыслью, закончившей воззвание к Светлейшему — просьба о возможности искупить все, что он натворил, будучи Отсекателем на службе монахов.              Вместо эпилога              — Что было дальше, вы, детектив, наверняка догадываетесь.       Родерик Ковард прикурил очередной раз набитую трубку и покосился на свернувшегося в кресле юношу.       — Значит, этот мальчик — Кэлли?       — Да. Ради конспирации я называю его Мэлом, но это не слишком удобно для нас обоих.       — И вы хотите, чтобы я присмотрел за ним?       — Я уже говорил — нам больше не к кому было обратиться за помощью, детектив.       — Да Квадры ради, обращайтесь по имени, — слегка раздраженно дернул рукой Родерик. — Как-то так выходит, что мы теперь не чужие друг другу. А что же Мэлси? Он ведь… жив?       Эрвальд кивнул, вспоминая, как ему показалось на один долгий миг, что Охотник не очнется, что у них ничего не вышло. Он не мог остановить реанимационные мероприятия над Кэлли в теле Мэлси, и только когда уверился, что жизни этого тела ничто не угрожает, бросился к безжизненно распластавшейся на койке Твари. И выронил бы все, что было в руках, если бы не суровая выучка практикующего хирурга, когда черная когтистая кисть перехватила запястье, а такой знакомый, высокий и звенящий колким льдом голос не спросил: «Кэлли очнулся?». В этот же момент в себя пришел и юноша, и Эрвальд искренне пожалел, что не умеет раздваиваться, а помощников у него больше нет. Занимаясь Кэлли, он наблюдал за тем, как незаметно для постороннего взгляда, но вполне внятно для него меняется тело Твари. На глазах исчезали рубцы и след от раны, слегка изменился абрис мышц, строение лица. Хотя под повязкой было не видно, отчего-то Эрвальд был уверен: теперь Тварь, вернее, Охотник больше походит на Мэлси, чем на Кэлли. А потом он соскользнул с койки, словно гибкая змея или охотящийся кот, встал на ноги и встряхнулся, будто поудобнее надевая немного неловко севший наряд. И, даже не видя, куда идти, безошибочно шагнул к Эрвальду, обнял, окуная в холод, коснулся шеи влажным ледяным языком.       — Мне нужно идти. Мальчика скоро хватятся, нам нельзя возбудить подозрений. Я буду приходить так часто, как смогу. Но и ты постарайся как можно скорее увезти Кэлли из города.       — Иди. И береги себя, Мэлси. Ты нужен мне.       Охотник улыбнулся и кивнул, а уже через мгновение в операционной остались только они с Кэлли вдвоем.       Тряхнув головой, чтобы прогнать воспоминания, доктор Стиг потянулся, чтобы налить себе еще чаю.       — Мэлси жив, конечно. Но я чрезвычайно волнуюсь за него. Верю, что справится, но не могу не волноваться…       Он так и не закончил фразу, только детектив Ковард и без этого смог додумать то, что витало несказанным: волновался милейший доктор о том, хватит ли у Мэлси-Охотника желания и терпения не устроить очередную кровавую резню в монастыре. И вовсе не потому, что он снова стал Тварью. А лишь потому, что в подлунном мире нет твари страшнее человека.

Конец первой части