Северная кровь

      Усталость давно уже завладела телом Могуна. Подобно ползучим стеблям, она постепенно проникала под кожу в толщу мышц и, разрастаясь, пульсировала глухой ноющей болью. Хриплый выдох клекотал в легких, забивая горло вязкой пробкой. Во рту отдавало железным вкусом собственной крови. Сколько же ещё идти? Могун щурясь бросил взгляд вперед. Рослая спина варла заполняла собой горизонт, загораживая вид, но даже так широты плечей Айвера не хватало, чтобы полностью заслонить взор. Белая башня продолжала свой ход, Могуну казалось, до бесконечности. Чёрные осколки парили вокруг, вызывая гнетущие мысли.       Он обернулся. Позади него едва перебирал ногами выживший отряд. Отощавший до резких углов скул ткач-чародей будто пережил за этот поход десятки лет. В его неухоженной и запущенной бороде грязно-белым пятном расползлась седина. Черные мешки под смертельно усталыми глазами дрожали. Он шел тяжело, опираясь на свой посох неприлично легким для мужчины телом. Синяя рубаха поистрепалась за все путешествие, тусклой тканью прикрывая резко выпирающие сквозь тонкую кожу кости. Но не ткач привлекал внимание воина. Благодаря ширине белоснежной лестницы, рядом с ним буквально плыла по тягучему воздуху она. Первопричина всего. Раньше Могун мог усмехнуться и припомнить четвертого всадника апокалипсиса религии, которую этот умирающий мир не знал, но усталость уже давно покорила разум безразличной апатией. Юно в своем сером плаще валки напоминала больше живой труп, что передвигается лишь благодаря темной магии. Бледное лицо с впалыми щеками и тонкой, почти как пергамент, кожей напоминала Могуну голый череп. Чёрные линии сосудов на посеревшем полотне её лика выглядели как сросшиеся ветви. Почувствовав чужой взгляд, валка тяжело подняла свои глаза. Серые, словно чистое серебро, они бесчувственно смотрели, принимая без всякого роптания все невысказанные обвинения. И пусть мир, оставленный богами, медленно умирал, обрастая ледяной коркой от всевидящего взора неподвижного — и совершенно безразличного к живым, — солнца, никто не хотел гибнуть или тем более подвергаться искажению. Искажению, порожденному из-за неё. Могун вздрогнул, вспоминая тварей, и поспешно отвернулся.       Чуть было не споткнувшись, воин оперся о гладкую белоснежную стену башни магов. В этом чудовищном мире она казалась совершенно чуждым элементом. Во тьме эпицентра искажения, порожденным деянием Ткача и Валки, место их преступления было оскорбительно чистым. Гладкие и аккуратные ступени все так же росли из-за спины однорукого варла. Ослабевшие руки с трудом удерживали крепко сбитый щит, а топор, его недавно приобретенный трофей, неумолимо тянул вниз. Бросив взор на далёкую землю, Могун не увидел ни намёка на предыдущего хозяина его нового оружия. Предыдущий спутник, с которым он прошёл долгий путь до подземного мира, покоился обломанным лезвием в черепе берсерка, словно замена его родным рогам. По древнему праву молотильщик мог взять оружие поверженного врага. И он взял. Ныне в его руке лежал то ли Клык, то ли Коготь — отличить топоры-близнецы могли лишь Фолька и сам Больверк. Вот только смерть уже забрала обоих основателей Воронов...       Мокрая рубаха противно липла к разгоряченной коже. Шрам, свидетельство лихого прошлого, страшно зудел и отвлекал от тяжких мыслей, не давая забыться в монотонной работе ног. Белый камень под ним напоминал свежий снег рядом с Биндалом, городом, где началось все это. Прошел уже драг-его-знает-какой день, когда он проснулся вместо своей благоустроенной квартиры в продрогшем на свежем снегу лагере наемников. Могун постарался поставить свою палатку подальше от остальных Воронов — совсем недавно он попытался оспорить слово предводителя отряда и проиграл. Что было еще хуже — его пощадили. Мрачный и оскорбленный воин устроился на краю лагеря, чтобы на следующий день не проснуться. И его глазами ныне смотрел совсем другой человек из совсем иной эпохи совсем чужого мира. Адаптация к чуждым землям, умениям и соратникам далась пришельцу нелегко. Не раз на него бросали странные взгляды немногие люди их нового каравана, прошедшие, как они считали, вместе чуть ли не весь Сеттлерлунд, холодное место, где не жили, а выживали. И было от чего — в отличие от настоящего Могуна, горячего воина, живущего одним днем, пришелец был холодным человеком, как лед, постепенно охватывающий новые земли с севера.       Невольному хозяину тела пришлось также быстро привыкать к совершенно новому миру. Если бы кто-то мог спросить мнение нового Могуна — и если бы он решил все-таки ответить, — эти земли и народы напоминали ему северную Европу времен раннего Средневековья, когда государства варваров ещё помнили римское владычество, но многие знания были утеряны. И если старушка-Земля уже не удивит путешественника древней мистикой девственной природы, то здешний край... В нетронутых дремучих лесах до сих пор чувствовался чей-то пристальный взгляд, тяжелый и тоскливый. На широких зеленых равнинах каждый порыв ветра напоминал вдох чего-то большего, чем человек, пробиравшийся сквозь тело к самой душе. А глубокие синие озера с невероятно ледяной водой хранили темные тайны, которые никогда не откроются чужакам. Этот мир был так похож и одновременно абсолютно чужд.       Наверное, это все было из-за богов. Здешние народы ещё помнили времена, когда божий взор оберегал юных смертных, когда небесные создатели обучали ремеслам своих земных чад, когда будущие дни не волновали никого. Люди, творение верховной богини — Матери-Ткачихи, что создала также и этот мир, — расселялись по плодородным землям под ласковым взглядом своего творца. Хадрборг, её ученик, слепил в огне человека и животного, создав варлов, могучих рогатых гигантов, и коннерожденных, полулюдей-полуконей. Неизвестно было, сколь долго народы жили в мире, но процветание не могло длиться вечно. Коннерожденные, уязвленные тем, что их предков использовали люди и варлы, как бесправный скот, взбунтовались. В легендах говорится, что убивши своих конных родичей в попытке освобождения, здешние кентавры ушли на юг, сжигаемые стыдом за свой поступок. И, к сожалению, это был не последний конфликт, что упустили боги не заметив или же с умыслом. Разногласия племен росли. Люди, не имея долгожительства варлов, могли рождаться и без помощи богов. Варлы же все, как один, были мужчинами и создавать их мог лишь сам Хадрборг: в погоне за силой и умениями для своих творений, венца его мысли и доказательства мастерства, бог забыл о женском роде... или не смог воплотить, но этого уже никто не узнает.       Юный мир вспыхнул ярким пламенем войны. Сейчас уже никто не скажет, кто был её зачинщиком, ни люди, передающие предания из уст в уста, ни старшие варлы, на чей век пришлась первая война. Но война шла не только на земной тверди — пока создания Матери-Ткачихи и Хадрборга убивали друг друга, бог, чье имя уже давно забыто, создал первых драгов. Никто не знает и по сей день, что из себя представляют они. Драги напоминали черную пародию на творения Матери-Ткачихи и Хадрборга. Укрытые в каменную броню и длинные полосы тканей, эти существа своей яростной, неожиданной, беспринципной и жестокой атакой заставили объединиться людей и гигантов. Долго длилась та война. Союз бывших врагов победил, выстоял право на существование под солнечным ликом. И по ныне остается неизвестной причина того, почему воинственные варлы ушли вслед драгам, оставив зеленые поля юга людям, прошлый предмет раздора. То была первая великая война. Союзу варлов и людей пришлось выдержать ещё одну. И один из её героев шел впереди Могуна, молчаливо прихрамывая на своем пути вверх.       Новая Великая война... Уже третья по счету. Прошлый Могун уже и не верил, что некогда существовали драги. Более того, живя в мелкой деревушке в глуби Сеттлерлунда, воин не мог представить, как выглядит варл. Ещё будучи мелким мальчиком, он жаждал большего: больше приключений, больше знакомств, а возмужав — больше крови и женщин. Единственное, в чем ему повезло, на взгляд прошлого Могуна — знания отца, ветерана караванной стражи, оставшегося в деревушке на окраине мира и передавшего их своим наследникам. Новый Могун, хладнокровный и циничный, быстро понял цену умениям прошлого хозяина тела. Несмотря на его опасения насчёт быстрого резкого изменения поведения, после пары-тройки битв наемники попривыкли к новому товарищу, считая, что Могун всего лишь усмирил свой характер после битвы с Больверком, к которой его и завела дерзость. Но позже Воронам открылись неизвестные навыки наемника. За его обманчиво легким движением, что вправило кость, выбитую особо мощным ударом драга, чувствовался опыт. В одной из битв их соратнику не повезло — клинок драга распорол живот. Тяжелый удар омрачило и попадание грязной смеси растаявшего снега и земли, что получилась на месте стычки. Старый Спар заметил, что боец уже труп и легче закончить его мучения. Когда Больверк обнажил свой топор, Могун опередил его, приказав подготовить кипяток и вино покрепче. Крики наемника переполошили тогда весь отряд, но он выжил. Выжил, чтобы потом погибнуть во время бегства от орды драгов. Ослабевшим, лихорадочным, но крепко держащим свой топор воином. И потому наемники молчали. Не в их правилах расковыривать чужую жизнь, как это делал со страшными ранами Могун.       Воспоминания, захватившие разум воина, прервал тихий голос рядом. Настороженно подняв тяжелую голову, он увидел перегнавшую его ведьму, шепчущую варлу. Скривившись от каких-то секретов, Могун зацепился глазами за клочки её кожи, что словно износившаяся одежда, висели на ладонях Альфрун. Сиреневые жгуты мышц вызывали отвращение своим нездоровым видом. Тихо прошипев какое-то проклятие, он продолжил путь, глядя под ноги.       В конце концов, новый Могун привык к новому миру. Ледяные пустоши, что остались позади, сменились тундрой. Тихие животные, взращенные суровой природой, осторожно провожали взглядом их отряд. Жизнь стала насыщенной, когда Вороны решили взять заказ по защите населения Биндала, города, что должен был быть стертым ордой драгов. В большом караване помощь мрачного лекаря была нужна слишком часто. Большой караван также привлекал слишком много внимания, и его приходилось часто защищать. Все больше и больше шрамов покрывали тело воина. Белесые линии сливались в единый уникальный рисунок, что изредка перекрывал чёрные вязи татуировок. Могун бился вместе с Больверком, будто сливаясь в единой яростной схватке рядом с предводителем отряда. Спар даже предположил, что он мог бы стать берсерком, если человек вообще способен на это. Молотильщик лишь фыркал на такую мысль — в его холодной голове не было и капли ненужного гнева к их врагам. Какой смысл испытывать что-либо к безымянным трупам? Но сейчас, вспоминая изломанное тело варла-медведя, оставшееся у основания бесконечной башни, воин только хмурился.       Каждый пройденный шаг отзывался гулкой болью в ногах, что неприятной волной поднималась по щиколоткам к бедрам и оставалась, концентрируясь сжигающим ядом в мышцах. Темный свод подземного мира уже давно выбил любые представления о времени. Быть может, там, наверху, в Арберранге, если караван Рука все-таки добрался туда, уже нет никого из живых? Иногда сердце Могуна тревожно сжималось, когда в голову приходили воспоминания о брате-близнеце. Пусть новый Могун и не знал его, но воспоминания некогда пылкого воина не ушли из памяти. И черными ночами воин иногда вспоминал не свои деяния, что некогда совершал не он с не своим братом, но отзывавшиеся в душе родственным теплом. Порой просыпалась совесть, укоряя за уход от близнеца. Могун лишь отвечал тем, что тогда это был не он. Но тревога и сожаление не принимали оправдания.       Вновь погрузившись в мысли, он не заметил остановившегося Айвера. Небольно ударившись о спину великана, воин безвольным мешком упал на пол и с удовольствием растянул ноги. Варл не почувствовал столкновения и продолжил что-то рассматривать. К нему подошли все трое чародеев, и у Могуна засвербело глубоко в кишках. Что-то случится. И это что-то нехорошее.       Тихую, едва слышимую беседу прервало появление огромного змея, что преследовал их весь поход. Израненный, с кровоточащими прорехами на длинном мускулистом теле, из которых белели кости ребер, гигант прошипел на грани слуха, причиняя боль. Схватившись за уши, воин пропустил весь разговор, чтобы лишь заметить опускающееся на тонкую спину Эйвинда топор Айвера. Громкий вскрик унес жизнь обессилившего ткача, а нити его заклинания подхватила ведьма. Её скрюченные в суставах пальцы задымились, и Альфрун закричала от сжигающей боли. К визгу женщины присоединился рев змея. Последним, что увидел Могун, стал взрыв черного шара.