Пределы

Это было забавно… До какого-то времени. До личного пройденного предела. Забавно. Правда.       Мы сидели шумной толпой в актовом зале колледжа, всем ученическим и педагогическим составом. Дышать нечем. Скопившиеся в воздухе запахи тел, дешевого парфюма и пыли смешались в опасный коктейль, начало подташнивать. А может, это от происходящего. А может, и от похмелья.       Сидящий рядом Тёма хмуро косился в мою сторону, подпинывал, когда затыкал оба уха наушниками или прибавлял громкость хотя бы в одном, дабы заглушить гул незатихающего роя, и дремал.       Причина, по которой нас здесь собрали, была банальна: лекция на тему аморального поведения и распространения пропаганды гомосексуализма. Объяснять преподавателям, что здесь детки сами могут уже преподавать эти дисциплины жизни, было бесполезно: во-первых, нас все равно не услышат; во-вторых, понять подростка - это почти преступление, он же сам не знает, чего хочет; в-третьих, пришло распоряжение — значит, надо выполнять.       Читать нотации выбрали представителя родительского комитета, по мнению учителей - самого нравственного и порядочного, и когда он поднялся по ступеням на сцену, вот тут-то Тёмка и скис. Всегда улыбчивое лицо пацана побелело, губы сжались в плотную линию, а из глаз ушли краски. Он сполз по сиденью вниз, прикрыл глаза козырьком стянутой с меня кепки и выдохнул так, словно ежа выталкивал из легких.       Задрав голову и по такому случаю даже выключив звук в плеере, честно сказать, сам подрастерялся.       — Это мой отец, — ответил мне, не дожидаясь вопроса, я только нервно сглотнул.       Лекция приняла обширный оборот, нам крутили кино про наркоманов и проституток, про болезни, передающиеся половым путем, но особенно ярко и выразительно хорошо поставленным армейским басом мужик рассказывал про грехопадение и мерзость однополого секса, и да простят меня все, но на самом кульминационном моменте, когда часть из слабоэмоциональных уже начали кивать, соглашаясь, я самым скотским образом заржал на весь зал и успокоиться не мог довольно долго, пока не увидел практически слезы на глазах друга. А как ему объяснить, что мужик, читающий лекцию и сейчас щеголяющий в парадно-выходном костюме, еще вчера драл меня в туалете не самого приличного клуба, сейчас читает лекцию о вреде гомосексуализма, еще не зная, что пацан, сидящий рядом, мой парень и заодно его сын!       Новый приступ смеха скрутил повторно, но вовремя закрыл себе рот и переждал его, дав только щекотке сотрясти грудную клетку.       — Продолжайте, — помогаю оратору, вальяжно раскинувшись на кресле, и по мере его понимания и узнавания меня лицо того вытягивается, покрывается красными пятнами, но отдаю должное - держит себя в руках как надо. А костюм ему больше идет, чем рваные джинсы, майка и пьяный кумар в голове.       — Можно вопрос? — поднимаю руку, снова разрывая гул тишиной. Ответа не жду, начинаю напирать: — Вы утверждаете, что гомосексуализм - это болезнь, а все болезни, почти все, передаются генетически, так значит, все геи отхватили эту заразу от родителей?       — Мысль лишена основания, — спокойно отвечает, в его взгляде зажигается едва узнаваемый огонек. Тёма так же искрит, когда хочет доказать свою правду, и переубеждать его бесполезно. Если бы я не знал, что он сам из меньшинств, причем с некоторыми специфическими предпочтениями…       — Почему же? В вашем понимании, получить удовольствие - это болезнь, и я с высоты своего тупенького восприятия жизни не могу понять, чем женская задница отличается от мужской, и процесс секса одинаков, так какая разница, с кем спать?.. — беглый вдох. — Значит, болезнь откуда-то взялась. Вот у вас есть дети? Раз вы здесь — значит, есть. Тогда предположим, ваш ребенок перешел на сторону зла, и что? Лечить будете?       — Нет, — он впервые улыбнулся, только тепла за его эмоцией не почувствовал, наоборот, нутро вымерзло до мурашек. — Я его убью.       — Человек, который хочет научить детей правильным поступкам, призывает к самосуду? Дядя, — сажусь прямо, чуть наклонившись вперед, — а ты не долбоеб ли?..       Дальше напряженная и доведенная до предела атмосфера взорвалась, и хоть учителя и смогли навести порядок, приглушив крики со временем, но эмоции им заглушить не удалось, и вся их напыщенная лекция о нравственности пошла в жопу, туда, куда они нам ходить и не велели. А еще я знал, что просто так мне это с рук не сойдет, и от этого понимания что-то животное внутри заворочалось, и так сладко потянуло в паху…       Тёма ждал меня на улице за корпусом, спрятавшись в тени козырька от запасного выхода, спустился на корточки и дымил как небольшой теплоход. Плечи его поникли, в то время как взгляд был жестким, отталкивающим. Я слишком хорошо его знал, чтобы пропустить мимо себя эти переживания. Только этот засранец заставляет меня чувствовать стыд. А еще… он заставляет меня жить, став жизни смыслом.       — Злишься? — присаживаюсь рядом и наотмашь бью по рукам, окурок выпадает из ослабевших пальцев, парень даже не замечает этого.       — Я привык к твоему характеру, правда, и к тому, что ты мудак, — тоже, но обязательно было провоцировать именно его? — Он резко обернулся, а я, потупив взгляд, помотал головой. На рефлексах. Не объясню сейчас, что защищал самого же пацана, неосознанно, но все же. Тёма безжизненно покачал головой и, привалившись плотнее к теплому кирпичу, стал об него греться.       Я рассматривал его тонкие черты лица, четко очерченные губы, шею и ключицы в вырезе ненавистной ему рубашки, острые коленки в разрезах на джинсах и нервно сжатые в кулаки пальцы и не мог найти между ним и отцом сходства - совершенно разные.       — Он гомофоб, Дим, — выдавил с придыханием и замолчал ненадолго. — Забыл тебе сказать — мой отец ненавидит всех геев, и заочно меня, это вопрос времени.       То, что пацан мой на бате помешан, это я знал, мать у них в аварии разбилась, а эти чудом выжили, мелкий тогда сильный стресс пережил, полгода не говорил, рядом только отец был. И мы оба понимали, что это психическая необходимость, своего рода защита организма, если папа рядом — значит, все будет хорошо, но побороть ее малой не мог, а я не видел смысла их растаскивать, до этого момента. Потому что ставить Артема перед выбором: я или семья - бессмысленно, потеря того или другого принесет ему страдания, а заодно и мне.       — Это всего лишь лекция. — Попытка реабилитироваться казалась даже мне жалкой.       — Да? — он усмехнулся через силу, тряхнув темной макушкой, выкрашенной совсем недавно. — Тогда почему мне кажется, что как раньше уже не будет?..       — Потому что ты параноик. Пошли ко мне, хочу побыть с тобой.       — Дурак.       — Что? — Я картинно закатил глаза. — Не говори, что наслушался папашу и решил меня кинуть.       — Я не могу тебя кинуть, даже если хочу порой свернуть шею. Ты же знаешь, я не смогу без тебя.       Он всегда говорил о чувствах спокойно, размеренно, словно разобравшись в себе до конца, но видя его искренность, поглощая ее с жадностью, боюсь, что все это кончится, что он передумает или отступит под напором обстоятельств. Артем был самый голубой из всех голубых и при том больше всего на свете хотел быть нормальным. Его диссонанс с собой выбивал даже у меня почву из-под ног, что уж говорить о меланхоличном романтике, который с этими чувствами жил каждый день.       Наплевав на всех, обнял его за плечи и качнул к себе, он оперся о меня и, ткнувшись лбом мне в лоб, сам отстранился. Мы полгода вместе, не считая двух лет ранее, пока пытались дружить, я знаю вкус его кожи, хотя мы и не доходили до конца, он все еще девственник, видимо, надеется сохранить «нормальность», не потеряв целостность души. Знаю звук стонов, когда кончает; знаю, как дышит, когда ему страшно, и как смотрит, если не хочет, чтобы я ушел. Я знаю о нем все, включая то, что сегодня ел и чем болен, все абсолютно, но каждый раз его такие мимолетные жесты нежности будоражат во мне саму мою суть, и теряюсь перед ним как мальчишка, не зная, куда деть глаза или руки. Видя мою растерянность, он всегда улыбается, даже сейчас, через гору дерьма, что я на него скинул.       Мелкий ушел раньше, чем я придумал хоть какое-то мало-мальское оправдание своему упрямству, посмотрел как на дитя неразумное и только покачал головой. Я тупо пялился ему вслед, обласкав взглядом напряженную спину. Настроение было скотским, никакого желания, кроме как забиться в свою общаговскую нору и заснуть хотя бы на пару часов, не испытывал, ну разве что завалиться туда с мелким и хорошенько его успокоить… На пары не стояло, поэтому, пока Артем пошел, как примерный мальчик, штудировать свою юриспруденцию, я просто пошел подальше отсюда - стены родной альма-матер стали чужими и враждебными, находиться здесь невыносимо. Выйдя за ворота и прошагав от силы шагов двадцать, только и успел вставить в плеер наушники и пролистать плейлист, в поисках чего воодушевляющего, как услышал за спиной визг тормозов и вовремя отскочил на обочину, но даже так этот мудак умудрился залететь передним колесом на бордюр и зацепить меня бампером. Пока то ли ужасался его жестокостью, то ли восхищался его наглостью, приходя в себя, папаша Темы вальяжно высунулся из авто и вежливо поинтересовался:       — Подвезти?       — Куда? — интересуюсь тем же тоном. — В мир нравственности и натуральности? — Его брови нахмурились, а улыбка стала более натянутой. — Прости, чувак, но мне туда уже поздно, и тебе не советую: поймают с поличным - яйца оторвут.       — Смелый? — вопрос с подвохом. — Или дурак?       — А тебе как больше нравится? — Против воли интонация стала жестче, а голос, наоборот, мягче, игривее. У мужчины выступил пот на лице, я видел, как он сильнее сжал руками руль, как напряглись его плечи. Страха не было. Был азарт… — Ах да, — после многозначительной паузы, за время которой успел сделать короткий вдох, продолжил, — тебе нравится на коленях…       На большее его терпения не хватило, он выскочил из машины, заломил мне руку, приложив попутно грудиной об капот, не особо заботясь о сохранности своего дорогого авто, и также рывком закинул на заднее сиденье. Меня распирало от эмоций, это злило, бесило, будоражило, от происходящего быстрее циркулировала кровь, и будь я проклят, но уровень адреналина был такой, что у меня встал.       Трогаясь с места, он бегло осмотрелся, но, к моему сожалению, эта часть корпуса была не учебной, да и вокруг не было ни души, приличные мальчики и девочки в это время сидят на парах, а не едут с малознакомыми типами в сторону лесополосы, так удачно расположившейся на окраине города.       С прошлой ночи меня все еще не отпустило, только недавно ослабевшее алкогольное опьянение вернулось обратно, хорошенько качнув душу в бренном теле. Колени дрожали от слабости, кожа грелась о раскаленный капот. Распятый на авто, не старался вырваться, но, обездвиженный, испытывал дискомфорт, то и дело дергая заломленными за спину руками. Привстав на носочки, чуть смягчил угол проникновения, тянущая боль плавно трансформировалась в обжигающее распирающее изнутри удовольствие, которое распространялось по всему телу с каждой резкой фрикцией, словно мне раз за разом ставили укол, только вместо лекарства был чистый кайф. По все еще растраханным от прошлого секса мышцам шло туго, мужчина специально не злоупотреблял смазкой и даже жалел лишние капли слюны, словно и себя наказывая. Обернувшись, я видел, как он, ненадолго оторвавшись от процесса и чуть расслабив пальцы на заднице, запрокинул голову и прикрыл глаза. Губы у него были плотно сжаты, видимо, чтобы не стонать, сам я таким похвастаться не мог, хотя он периодически и пережимал мне горло, когда от криков-стонов уже першило в горле. Лицо красное, испарина выступила над верхней губой и на висках, скулы, и так ярко выраженные, сейчас были видны особенно четко. Я залюбовался им всего на секунду: строгим взглядом, брошенным, как подачка, из-под полуприкрытых пушистых ресниц, широкими плечами и голым влажным торсом, видневшимся в распахнутой впопыхах рубашке на груди. А потом чуть не взвыл, когда, видя мой интерес, он ускорил толчки, буквально нанизывая каждый раз, как больной коллекционер редкую бабочку.       Он так и не кончил. Сам себе не позволил, пережал член и, жестко хлестанув меня по и так красной заднице, дал стечь на землю. Я не стал сводить колени, когда он проверял, кончил ли я. О да. Еще как. Сам не заметил, не определил точный момент, только чувствовал, как сперма тугими толчками покидает тело, а я все продолжал на него смотреть, имея не телом, а душой, именно это бесило его больше всего.       — Еще раз увижу — убью, — сообщает спокойно, пока обтирается влажными салфетками и расправляет на себе одежду. Укрывшись своим похуизмом, он видится мне ранимым, за всей этой напускной строгостью и злостью я почему-то вижу другого человека, а может, он когда-то и правда был другим - не важно.       — Если ты не заметил, не я к тебе подхожу, а ты ко мне. — Да-да, в клубе тоже был интерес с его стороны, у меня на тот вечер были иные планы.       — Я надеюсь, ты меня услышал.       — О, еще как. — Привстав и не скрывая, как от болевого прострела меня всего дернуло, забрал у него салфетки и быстро привел себя в порядок. Ну как быстро… времени-то было предостаточно, этот мудак просто сел в машину и, объехав меня, укатил обратно в город, а я стоял как дурак посреди лесной опушки возле съезда и думал, сколько примерно топать до ближайшей остановки, и второе… какова вероятность, что свой телефон я забыл именно в его машине, и как я объясню ему, что звонящий мне по сто раз на дню Артем просто ошибся номером…       Ответы пришли сами, своими ногами, с хмурой физиономией, увернувшись от моих рук и даже оттолкнув, когда попытался обнять.       — Я просил тебя с ним не связываться?! — Темка грозовой тучей просочился в мою комнату в общаге, и мне даже не надо оборачиваться, чтобы знать — уселся на подоконник и подтянул к себе оба колена. Я прокрутил в руках выключенный телефон, благодаря всех богов, что так удачно села батарея. Нет, Тёма мой пароль знал, да и криминала в том телефоне нет, разве что пара его полуголых фоток, которые, я надеюсь, он не демонстрировал своему папаше.       — Как, Дима, скажи, ты умудряешься наперекор всем законам физики делать именно так, как делать не надо? — С неохотой повернувшись, поплелся к нему, готовясь к очередному вранью.       — Столкнулись в коридоре…       — Телефон был под сиденьем авто! — Щелкнув ладонью меня по лбу, ненадолго заткнул, сразу разболелась голова.       — Дискутировали на тему полового созревания. — Шагнув еще ближе, смог почувствовать запах его одеколона, всегда такого манящего, родного, сейчас кажущегося отдаленно знакомым, и в тот момент, когда я понял, что парфюм у них с отцом один на двоих, только звучит на каждом радикально по-особенному, меня буквально перекосило от раздражения. Так глубоко кольнула ревность, только сейчас понял, что внутри моего пацана не я один занимаю всё свободное пространство, и это оказалось куда сложнее пережить, чем можно было подумать.       — Не пользуйся больше этим одеколоном, — требую, не прошу, Артем сразу весь подбирается, принюхивается, на его лице залегает тень сомнения, ему сразу становится неуютно, и вижу своими глазами, как, боясь не угодить мне, он хоть сейчас готов снять с себя всю одежду и без жалости сжечь.       — Тебе же нравился.       — Разонравился, — перебиваю его, цепляю за край тонкий свитер и сам стягиваю с него.       Под ним — только голая чистая кожа, вязь вен на шее, слишком близко расположенных, могу видеть, как давлением толкает по ним кровь. Прижимаюсь губами чуть правее кадыка, Артем делает глубокий вдох и так и замирает, переполненный кислородом и мной.       Тянусь руками, обняв за пояс, собираю по позвоночнику дрожь, поднимаясь пальцами вверх и чуть сильнее, чем ему нравится, сжимаю на лопатках.       — Не могу с тобой разговаривать, когда ты такой, — переходит на шепот, озирается, проверяя, задернуты ли шторы и повернут ли замок на закрытие, и только потом обнимает в ответ. Наклоняет голову, тянет с лаской, я эти пару мгновений его взгляд пью залпом и пьянею, как от хорошей водки: сразу в нирвану и теплом по диафрагме. Выждав, вытерпев, вымучив, только тогда наклоняется вплотную, прижимаясь к губам, и мягко берет их в плен.       Меня хватает ненадолго, на пару минут, не больше, пока позволяю ему вести, а после единолично забираю инициативу себе, глубже проталкивая язык ему в рот; сжав волосы на затылке, вынуждаю откинуть голову, пока свободной рукой развожу его бедра шире и как бы натягиваю на себя, прижав вплотную к паху.       Он не в настроении, расстроен, это чувствую, вижу, но все равно продолжаю целовать, пока не начинают гореть губы и он сам не отстраняется, мягко убрав мои руки от своего ремня.       Лбом в его плечо, уже привычно переводя дыхание, тонкие пальцы в волосах лишь усугубляют приход, не успокаивают совсем, но ему нравится, поэтому терплю, сжав зубы и пережав себе член.       — Пообещай, что больше ты не будешь к нему лезть? — просит меня, шепча на ухо, только сухо киваю, сам не понимая зачем, ведь все равно где-то да оплошаю. — Нам же не нужны проблемы? — Теперь кивок отрицательный, Тёмка улыбается, а я не хочу открывать глаза, не хочу терять его тепло, отстранившись, но этот чертов одеколон, от запаха которого начинает подташнивать.       Всю неделю Артем от меня морозился. То у него учеба, то дела, то отец запланировал семейные мероприятия. Я к тому времени истосковался до того, что просто ходить рядом с ним между парами было не просто мало, а издевательским актом мазохизма. У меня чесались руки, зудело все тело, я грыз губы в кровь, но эта мелкая зараза делала вид, что все так и должно быть.       «ХОЧУ ТЕБЯ!» — ору на него по СМС капсом, сидя на задней парте, пока он со старостой с нашего потока планирует будущие мероприятия факультетов, активист херов.       «СРОЧНО!» — второе следом, Артем нехотя достает телефон, быстро читает, подвиснув ненадолго, ведет плечами, как если бы избавлялся от мурашек, я знаю, что в этот момент у него обожгло низ живота, что стало давить в паху, и даже испарину на его шее вижу, сидя через три парты за ним, в этот момент его собеседник встает и делает объявление, что все, живущие в общаге, после пар не должны торопиться, до вечера там будет проводиться санитарная обработка помещений от тараканов… Мою рожу надо было видеть. Как раз сосед свалил на пару дней, я думал…       «Извини…» — приходит от Артема, и виноватый смайлик в конце. На звук удара моего лобешника о парту повернулись все.       «Уйду к другому», — пишу и не успеваю удалить, знаю, что по больному, Артем ревнивый, поэтому и не уверен в себе, и зря, знал бы он, какие чувства вызывает во мне…       Не успел написать ничего, мне в голову прилетел смятый листок с чертежом, а взгляд Тёмки добил вдогонку. Сидит теперь дуется, отказывается идти на контакт. Надо его ловить после пары, а то на все выходные пропадет.       Уже перед звонком мне прилетает СМС: «Если у вас с твоим будущим новым парнем нет планов, то можешь прийти ко мне. Отец на выезде и будет только завтра».       Я: «Я тебя обожаю!»       А: «Не хочу с тобой разговаривать».       Я: «Не говори. Будешь стонать…»       А: «Балбес».       В квартире у Артема мне уже приходилось бывать: обычная двушка, большая комната, все по-мужски, без картин и фоторамок; закрытые шкафы, в которых не так много вещей, все по своим местам и всегда порядок на полках, где вместо статуэток хранятся книги мелкого. Удобный нескрипучий диван, приятные темно-серые обои на стенах, и не к месту ярко-алые шторы, по мне так крик души, но малому нравится, а мне нравится, когда он голый курит на их фоне.       Тёма укладывает голову мне на плечо, как только подхожу сзади, прикрывает глаза и часто дышит ртом, пока руками исследую его тело, удивляясь, как быстро он впитывает в себя мое возбуждение, приумножая его в несколько раз. Он скучал. Чувствую это по напряжению мышц и тяжести в паху, сжимая и разглаживая потяжелевшие яйца, не спеша поднимаясь к члену и лаская его под бельем, дурея от того, какой он твердый и уже мокрый.       Парень откликается на каждое прикосновение, но сам инициативу проявить боится, его хватает на то, чтобы крепко держать меня за запястья и тихонько, но так сладко поскуливать через выдохи. Меня сводит с ума его неиспорченность, еще сильнее мысли, что он только мой, никто и никогда его до меня не трогал, не заставлял стонать или реветь от того, что выстраданный первый оргазм был слишком острым. Мой. И этот факт я не намерен менять.       А пока, придержав, опускаю его на постель, прижимаю собой и не спеша снимаю всю одежду. Сам все еще в джинсах, хотя джинса уже неприятно давит на воспаленную головку. Нависаю сверху, любуюсь четко выступающими ключицами, влажными от моих поцелуев, втянувшимся впалым животом, на котором оставляю алый след от засоса, и острыми коленками, сгибая их и разводя ноги пошире. Он в это время лишь сильнее запрокидывает голову, его захват на моих плечах становится крепче, а румянец на щеках еще ярче.       Обтираюсь о него всем телом, щекой задеваю член - парень сразу хочет свести колени, но держу крепко, еще крепче, заглатывая головку в рот, не спеша посасывая, и еще, почти до синяков, удерживая его ноги неподвижно, пока, поднимая и опуская голову, все резче отсасываю ему, как в последний раз. Бью по рукам, не дав закрыть рот, слушаю его стоны, слишком блядские, слишком звонкие; подстроившись под его мелодию, заглатываю все глубже, втягивая член в рот, пока он не упирается в горло.       У него тяжелеют плечи, судорожно сжимает пальцы ног на покрывале, напряжено его лицо, и сам чувствую, что еще немного, совсем чуть-чуть, и я просто изнасилую его, наплевав на то, хочет он того или нет, только тогда, когда от близости становится больно, приспускаю себе штаны и, взяв в ладонь оба наших члена, надрачиваю их вместе мокрой рукой, сам почти лег на парня, заткнув ненадолго нас обоих поцелуем. Теперь ему спокойно, когда чувствует, как прижимаю его собой к постели, потому что рядом. Целует сам, пока сбиваюсь, и на ритме и на выдохах подмахиваю бедрами, имитируя трах. И в глазах уже темно, и горит вся глотка, словно обожженная, в поцелуе давно стерт вкус его плоти, и так невыносимо становится хорошо, что кончаем почти одновременно. Артем, вздрогнув и прильнув, прячет лицо на моем плече, а я, наоборот, наклонив голову, смотрю, как сперма двумя струями бьет в мою ладонь, и только выжав из обоих все до капли, просто падаю плашмя на него.       Ополоснувшись, оба прячемся в темноте комнаты, не желая включать свет. Артем статуей стоит у окна, дымит в приоткрытую фрамугу, рассматривая на запястье следы от моих пальцев. Синяки небольшие, скоро пройдут, да он и не ругается, наоборот, улыбается, храня их как награду, хотя мне за них порядком стыдно - кожа у него чувствительная, надо быть осторожнее.       Мы успели одеться, но чертовски чешется все тело. Я с ужасом понимаю, что недавнего секса мне мало, и всерьез хочу полноценного процесса, но давить не берусь. Артем даст, согласится, если поднажать, но идти ему по психике своими желаниями мне не хочется.       — Совсем не полегчало? — спрашивает, не оборачиваясь, предугадывая мои мысли. Я пожимаю плечами и иду к нему, признавая наконец, что устал за день адски, глаза просто слипаются, а еще ехать десять остановок до общаги.       — Мне тебя всегда мало, — сгребаю варварски в охапку, забирая и выбрасывая окурок в окно. — Это не изменится, даже когда сам процесс станет чуть дольше.       — Потерпишь? — спрашивает в который раз, я уже не отвечаю, просто улыбаюсь. Улыбаюсь секунды три, пока мы оба не слышим в коридоре шаги…       Артем реагирует быстрее: отталкивает меня к окну, сам прыгает на стул и подкатывается к компьютерному столу, дергает мышкой, экран сразу загорается и открывает обзор на наполовину набранный реферат. От волнения у него дрожат пальцы на мышке, и вся шея в испарине, белеет лицо, а плечи в камень.       — Артем, у нас гости? — голос за дверью. Замков у них в комнатах нет, но без стука не входят, хотя сегодня не тот случай, он открывает ее раньше, чем Тема придумает ответ.       — Я с другом.       — Здрасти, — подмигиваю вошедшему папаше, сам примерзая к месту, ох и вляпались мы по самую, мать ее, жопу! — Хотя мы уже здоровались.       — Я вернул Диме телефон. — Пацан мой берет себя в руки и что-то мне подсказывает — защищает сейчас не себя, а меня.       — Для этого было обязательно тащить его сюда? — Как он умудряется начать орать на пустом месте, я не понял, но орет он качественно, сын так уж точно вздрогнул, но в ответ не повысил голос, только уставился злобно, развернувшись в кресле к нему. Еще бы, интеллигенция моя до сопливых истерик не опускается.       Неприятно кольнули его слова, подлила масла в огонь перекошенная брезгливо рожа. Я почти слышал в голове мысли Артема, где он умолял меня заткнуться, но… это чертово «НО!»…       — А что? Есть проблемы? — Проблемы были налицо, у папаши встал, и надеюсь, это видел только я. — Мы с Артемом… лучшие друзья.       Крышка гроба моего спокойствия захлопнулась с оглушающим грохотом. Но признаю, Андрею я сделал больно. И себе. И мелкому.       — Артем? — резко, требуя объяснений.       — Дима — мой друг, — сквозь зубы. — А что, есть проблемы?       — Твой «друг» — педик! — Мне — как угроза, Артему — как пощечина, мальчишка сразу затих и опустил взгляд.       — Я стесняюсь спросить, — стук сердца где-то в висках и запястьях, слишком часто, — откуда такая ДОСТОВЕРНАЯ информация… — А дальше я уже не слышал. А нет, щелчок от удара и Артемов крик. Никогда не считал себя слабаком, но тут мне сил не хватило, зато мелкому моему вполне, чтобы, оттащив отца, опрокинуть его на диван, и я видел, сам видел, как он на него замахнулся, в последний момент остановив руку.       Я стоял возле двери и тряс головой, звон в ушах не проходил, скорее всего неплохо приложился, жгло загривок.       — Хватит вам! — У Артёма у первого прорезался голос, почти сразу его запал истлел, Андрей заулыбался. — Чего вы вообще сцепились?! Дима! — уже как наезд конкретно на меня, и говорить дальше не надо, знаю, он просил не лезть, но это сильнее меня! Как промолчать, когда человек, внушающий подростку отвращение к гомосексуальным связям, сам трахается с парнями, и я тому прямое доказательство! Несправедливо. Несправедливо по отношению к Артему.       — Пошли, проводишь, — выхожу первый, на хозяина квартиры не смотрю, но слышу шаги за спиной. На выходе мазнул растрепанного парня по щеке, я же педик, мне же можно, да не нарочно, ну само оно, и пока спускался слышал, как отец гневно заставил идти того умывать лицо. За мной Андрей не пошел, да Артем его бы и не отпустил, но чувство чужого присутствия преследовало вплоть до общаги, я то и дело оборачивался, озирался, все время казалось, что за мной следят, чувствовал тревогу, и не зря. Уже в первом часу ночи написал Артем:       «Зачем ты так со мной?»…       А правда, зачем? Затем, что он достоин большего, чем ежедневная нервотрепка, когда в каждом просмотре даже новостей, при упоминании секс-меньшинств он гробит свою нервную систему! Что хороший парень, и все его любят, но сам он боится заводить друзей, потому что запуган до чертиков, и если все узнают, что он заднеприводный, его изничтожат? Зачем?! Затем, что его идеал мужчины весь прогнил внутри, но все равно продолжает давить авторитетом. А еще… затем, что не могу объяснить себе, почему его отец не идет у меня из головы, почему мне важно сделать ему больно.