Пределы

      Четыре часа утра — сна ни в одном глазу.       Потолок вальяжно вращается над головой, и, покачиваясь, шелестят шторы. Сквозняк выморозил комнату, но свежего воздуха все равно не хватает. Сажусь на постель рывком и растираю глаза. Чувство, будто за мной следят, не проходит, оно провоцирует нервозность, организм, и так перевозбужденный, как назло, сдается. Тянет каждую мышцу, не спасает даже контрастный душ. Вообще ничего не спасает. Мысли материализуются. Почти буквально. Почти чувствую. Прижавшись лбом к холодному кафелю, дышу часто-часто, глотая воздух ртом, сплевывая набежавшую воду под ноги. Холод от плитки передается мне и, вопреки всем законам, остужает, но не успокаивает. Прикрываю глаза, передо мной, как живой, Артем: ластится к груди, так же, как всегда, стыдливо опускает взгляд, спрятав его за пушистыми ресницами. Мне физически необходимо его чувствовать. Под собой, рядом, внутри. Видеть этот пристальный, вечно оценивающий прищур…       Тело содрогается от волны прошедшей судороги, яйца поджимаются, и член уже колом, но продолжаю его игнорировать, чтобы в полной мере прочувствовать боль от неудовлетворения, эту выматывающую, не заканчивающуюся пытку. В какой-то момент мысли переключились, будто пробки выбило. За спиной жар - раскаляющий, сжигающий, неподвластный, - и как добивание… я снова чувствовал в себе глубокие тугие толчки, снова, снова и снова…       Я кончил молча. Без рук. Задержав дыхание. Обжал член, только когда терпеть уже не мог. В глазах стояла вода - это все чертов душ.       Утром лучше не стало, и два часа сна сделали только хуже, унеся остатки сил в никуда. Из рук все валится, дергает, как запойного алкоголика с бодуна, бесит абсолютно все, начиная с шумящих суетящихся людей и заканчивая гребаным ветром. Сигарета уже дотлевает, когда могу разглядеть знакомое авто, подъехавшее к крыльцу, и темную макушку, только показавшуюся и скрывшуюся под капюшоном. Артем не в настроении. Чувствую его флюиды недовольства еще отсюда и все равно иду к нему, встречаю на полпути и так дико для нас жму ему руку. В глаза мне пацан не смотрит, упрямый, зараза, теперь отходить будет месяц, но меня это почему-то перестает волновать, когда тепло от его руки передается мне. С трудом разжимаю пальцы и как никогда хочу заорать на всю улицу, чтобы все исчезли, и просто его обнять. Поэтому и веду за собой так же молча, двигаясь как можно быстрее по забитым людьми коридорам, прячусь в спортзале, обосновавшись тут в малом его конце, где раньше была раздевалка, и делаю, что хотел. Сгребаю в охапку, смяв так, что он охнул, вжимаюсь губами в шею, и только почувствовав вкус его кожи, оставляю алеющий засос на бледной коже.       — Димка, бл… успокаивайся! — Да куда там…       Вжимаю в себя, сам привалившись к стене, губами нахожу его губы и вовлекаю в поцелуй, придерживая одной рукой за затылок, чтобы он не мог отстраниться, второй, задрав куртку, обнимаю за поясницу, прогнув к себе. Артем не сопротивляется и не отвечает, почти не дышит - и это начинает злить.       Веду ладонью по спине, пока языком занимаю почти весь его рот, вылизывая и обсасывая язык. Тёма давится поцелуем, вцепившись в мои предплечья до боли, пока, задирая на нем шмотки, все выше веду по спине. Он увернулся каким-то чудом, когда крыша у меня уже поехала окончательно, и я, наплевав на его страхи, прижался к нему стояком…       — А ты вообще со мной?.. — Резко брошенные слова выбили из меня весь дух, руки опустились, но, зная его вредную натуру, оставляю на пояснице. — Дим, — он спокоен, как удав, и как же он зол, — ты меня ни с кем не спутал?..       Больно бьет его правда и знание его, что могу загулять, тоже, особенно сейчас, особенно в сложившейся ситуации.       Глаза не отвожу, но как ненормальный начинаю улыбаться, малой пробует выдернуться, во мне упрямства не меньше. Обнимаю мягче, глажу спину, успокаивая, как взбесившегося жеребца, губами обтираюсь о шею, он отворачивается. Прихватываю кадык зубами, касаюсь языком. У Тёмы по коже идет дрожь. Я знаю, что он хочет и хочет этого от меня, ни с чем не сравнимое чувство значимости подстегивает быть смелее.       — Хочу, чтобы ты жил со мной, — выдаю полушепотом, Артем едва не матом дышит, но наконец останавливается и заставляет смотреть себе в глаза.       — Лет через десять.       — До пенсии с отцом жить собрался? Пошли его на хер.       — Не могу и не буду. — Ревность стрелой вонзается в сердце, не стерпеть. Разжимаю руки и сползаю по стене, закурить бы, да совсем наглеть не к месту. — Что с тобой?       — Мне тебя мало! — Ругаться так ругаться, раз уж на то пошло. — Постоянно на телефоне - это не одно и то же. Да, меня все устраивает, и по-другому я не согласен, но мне тебя мало, понимаешь?       — Хочешь, чтобы я бросил английский и плаванье?       — Хочу, чтобы ты жил со мной. Тогда хоть плавай, хоть зубри, но ночью ты будешь мой.       — А сам-то ты ночью дома будешь?       Я сидел еще минут десять, обтекая от его слов. И ненавидел за его неправильную взрослость мышления почти так же, как и любил. Артем не уверен во мне, а значит, не станет все портить, потому что не сможет терпеть, а я и правда пока не могу сказать, чего хочу от жизни, разве что его, но, как оказалось, этого недостаточно.       Он ушел на пары раньше, без настроения и какой-то потерянный, сел за самую последнюю парту и зарылся в конспекты. Я сел рядом, выгнав от него какую-то новенькую из соседней группы, и всю пару мешал ему писать, держа за руку. Он отошел только к четвертой, я уже был готов пообещать ему все, что угодно, лишь бы он не дулся, лишь бы выпросить хоть один поцелуй от него, хоть целомудренный, но по его желанию. Чуда не произошло, он умотал на свой английский, а я так, по ходу, сотру руки…       В общагу не тянет, и это мягко сказано. Мелкий не берет с меня трубки. Не отвечает на СМС - коротко отписавшись, что занят, вырубает мобильный. Это подстегивает нажраться, просто до соплей, но, вопреки своим планам, сижу абсолютно трезвый в том самом клубе, растягивая обжигающий кофе мелкими глотками. Музыка играет чуть слышно, шум и крики начнутся после десяти, и сейчас, в семь вечера, да к тому же в будни, снуют лишь сонные официанты, которым можно себе позволить не надевать пока маску дружелюбия.       Меня не то чтобы знают, но уже примелькался, особо не трогают, а я не мешаю им, взаимный игнор - неплохая тактика. Позади за небольшим столиком немолодая пара, мужчина и женщина, скорее всего, ищут себе девочку для вечера, а может, и мальчика, на меня поглядывают исподтишка, но мне это неинтересно. Еще двое девчонок прямо по центру оккупировали небольшой столик, заполонив его шампанским и фруктами, смеются искренне, не нарочито манерно, скорее всего, просто отмечают. Пара одиночек, но из-за темноты не вижу их лиц. Я бы так и сидел, глядя, как темная муть оседает на дне чашки, если бы… Если бы за капюшон не дернули, вынудив меня отклониться.       Кружка звякнула и завалилась на бок, я, уже готовясь защищаться, сжал покрепче челюсть, чтобы не пришлось деньги копить на стоматолога, но, обернувшись, просто замер.       — Ты следишь за мной, что ли? — дергаю головой, выдрав кофту, и отодвигаюсь подальше от демона, нависшего сверху. На фоне его темной дорогой рубашки я в своей толстовке и потертых джинсах смотрюсь как последний распиздяй, что, к удивлению, лишает уверенности.       Чувствую запах его парфюма, а еще у него ледяные руки, как будто долго простоял на холоде. Мне не нравится его взгляд, нравоучительный, упрекающий, пренебрежительный, и все равно продолжаю смотреть в упор не моргая.       — Пойдем-ка поговорим, — не просит, ставит перед фактом и уже тащит за шиворот с барного стула, но вовремя останавливается, заметив перед нами недовольного бармена.       — Я тут посижу, — забираюсь обратно и накидываю капюшон, — тут хоть камеры и свидетели, безнаказанно ничего мне в рот не засунешь.       — Пальцем не трону, — теряет терпение, сдавливает мне локоть, старается ненавязчиво, но из-за всего того говна, что в нем кипит, выходит не слишком правдоподобно. — Не проверяй на прочность мою нервную систему, — это он уже, улыбаясь в глаза бармену, шепчет мне на ухо, — связи у меня хорошие, а вот нервы нет, вдруг с тобой что случится.       — Сын расстроится… — ляпнул я, не подумав, и сам слетел на ноги, предчувствуя подзатыльник. Внизу живота стало щекотно, плечи потяжелели.       — Заткнись, — все с той же полуулыбкой, только теперь на него расхотелось смотреть, от него хотелось бежать, но поговорить рано или поздно нам бы все равно пришлось бы, и лучше сейчас, чем потом где-то в лесополосе с мешком на голове.       Моя уверенность в собственных силах пошла прахом, когда он взял у администратора номер от вип-комнаты, причем не внося аванс и не заполняя бумаги. Шел первым. Открыв дверь по-хозяйски и пропустив меня, закрыл ее на щеколду. Некоторое время я молчал, рассматривая обычную комнату, большую кровать, стул, стол и мини-бар - ни тебе окна, ни антуража, черно-красная цветовая гамма, от которой в глазах рябит. А когда пьяный, все кажется более волшебным. С чего начинать разговор, я не знал, а он не торопился, разглядывал меня с ног до головы не стесняясь, особенно ему приглянулось лицо.       — Чего уставился? — Не люблю чрезмерного внимания.       — Да вот думаю, стоит тебе лицо портить, или пожалеть? — Андрей небрежно расстегивает пару верхних пуговиц и обтирает шею сзади, садится на край кровати и разводит колени, и вроде бы ничего необычного, но у меня встал как по стойке смирно и слабеть стали колени.       — Себя пожалей, ущербный! — Отхожу к стене подальше, но тут куда ни отойди - рукой дотянешься. — Не стыдно сыну врать?       — Кто сказал, что я ему вру? — Еще одна пуговица, и еще одна скатившаяся у меня по шее капля пота. — Недоговариваю, да я и не обязан ему рассказывать, в какую грязь хуй макаю, — поднимает глаза, я только чувствую, как кровь прилила к лицу от злости и спонтанно накрыло бешенство.       — А с кем он спит, значит, тебе докладывать должен?       — Ты путаешь банальный трах с влюбленностью. Артем не способен сейчас разделять эти два понятия, для него все одно — близость, поэтому я обязан ему показать, что если плевать на мораль, то можно связаться с таким, как ты.       — Скорее, с таким как ты.       — Мне нравится, когда ты кусаешься, нахожу это забавным.       — Могу тебя каждое утро на хуй посылать, если тебе это нравится.       — Каждое утро ты мне не нужен. — Он посмотрел на меня как-то… нехорошо, у него даже усмешка вышла болезненная, как нарисованная на черно-белом фото яркой краской, такая неуместная и нелепая.       — Стесняюсь спросить, а когда я нужен?.. — Неужели его благородие соизволило дать благословение на общение с его отроком… А в голове были другие мысли, острые, ядовитые, похабные.       — Когда захочется. Например, сейчас. — В заторможенном состоянии не сразу понял, что он дернул меня за ремень к себе, благо в плечи его уперся и не завалился сверху.       — Совсем дурной? Нахрен ты мне упал? Отвали! — Я знал, что в силе ему уступаю, что, возможно, совершаю ошибку, очередную из, но все равно замахнулся и даже попал в цель. Он не шевелился, словно только и ждал этого, лицо на мгновение исказилось от боли, а потом… моё. Завязалась короткая потасовка, я был вжат в стену, а мои руки связаны моим же ремнем. Тычком под колени поставили на пол, сам мужик сел передо мной, глядя по-прежнему сверху вниз.       — Только попробуй, — предупреждающе шиплю, плюясь ядом, не отрывая взгляда, смотрю как он расстегивает себе ширинку и, приспустив штаны и плавки, достает колом стоящий член.       Возбуждение и паника сошлись в одно время, растаскивая просто на атомы. Забыв, как дышать, я попытался отодвинуться, но поднятые выше руки, причинявшие боль при неосторожном движении, вынуждали согнуться обратно. Взяв меня за затылок, Андрей приблизил мое лицо вплотную и обтерся о него членом, хлопнув пару раз по губам.       — Я дам тебе право выбора, — пальцы на затылке сжали сильнее, я зашипел, — оставь Артема в покое, я даже подсуечусь о твоем переводе в другой вуз без пересдач. Исчезни из нашей жизни.       У меня не возникало даже мысли, что мы с Артемом будем учиться отдельно, это отчего-то вызвало боль в области груди, словно по одному туда стали закидывать камни. Тяжесть стала давить на легкие, сбилось дыхание.       — Да пошел ты, — цежу сквозь зубы, дернувшись хорошенько, и оседаю обратно, упав ему на бедро, эта тварь еще и, издеваясь, погладила меня по голове.       — Я превращу твою жизнь в ад, — поднимает за волосы, приставляя раскрасневшуюся и припухшую головку к моим губам, отворачиваться не дает, держит крепко, постепенно надавливая, — и начну сейчас…       Сказать он мне не дал, вогнал ствол в рот и стал двигать моей головой, то оттягивая ее за пряди, то, надавливая, натягивая ртом на член обратно. Я знал, что, если попробую укусить, меня ждет не просто наказание, а сразу смерть, ведь даже за едва задетую зубами промашку я получил пощечину.       В штанах стало тесно, свел колени. Шея затекла и онемели губы, слюна струйкой стекала по подбородку, а он все смотрел, как его плоть погружается в рот и влажная выходит наружу. Самым мерзким из всего было не его тихое, сдержанное постанывание, прикрытое тяжелым дыханием, не грязный блеск в глазах и закушенная нижняя губа, не моя унизительная поза и даже не то, что я делал, а то, что мне это нравилось, это заводило настолько, что яйца тяжелели камнем, и было трудно дышать - так хотелось кончить, хотя бы отдрочить себе самому, но такой поблажки мне не давали, разве что мужчина ногами развел мои колени обратно и, надавив стопой на пах, ненавязчиво стал растирать… У меня остановилось сердце, когда я услышал на своем сотовом знакомый рингтон… Потом залило спину и свело руки, когда Андрей не позволил мне отстраниться и, продолжая меня иметь, вытащил мобильный у меня из заднего кармана и, ухмыльнувшись, повернул его ко мне. Артем звонил по видео, и я просто остановился, не зная, что делать: бить или бежать, но Андрею было все равно, он продолжал засовывать свой член мне в рот снова и снова, его лицо стало красным, пальцы сжимались на моей шее до царапин, я думал, сдохну, а оказалось, лучше бы так и было.       — Хочешь, я отвечу на вызов? — спрашивает, издеваясь, и подводит палец к зеленому неугомонному огоньку. — Покажешь ему, чем ты на самом деле занимаешься и кто есть. — Не зная всей серьезности ситуации, он, не представляя, как может подставить, играл моей жизнью и жизнью сына. — Тебе же нравится то, что ты делаешь. — В доказательство он надавил сильнее, и я остановился, головка члена уперлась мне в щеку, ствол набух и едва помещался во рту. — Так чего… — Звонок резко прекратился, я выдохнул, но рано. Следом айфон заорал у него, и вот теперь вся моя нерешительность и страх перешли к нему. Я улыбался лишь глазами, зная, что у них есть правило, которое не смеет нарушать ни один: если звонит — надо брать, не важно, в какой ситуации, правда Андрею повезло больше - ему сын звонил просто на мобильный.       Его хриплое «Алло» было выше всякой награды, и меня понесло. Отсасывая как в последний раз, причмокивая и вылизывая головку, я видел, как меняется его лицо, как темнеют и закатываются глаза, пропадают окончания слов и сводит судорогой низ живота, под конец их не слишком заумного разговора по поводу ужина Андрей с психу сбросил трубку. Завалившись на кровать, заорал «Сука!» и кончил мне в рот, отпуская руки.       Я сплюнул ему под ноги и брезгливо вытер рот, заранее выпутавшись из ослабевших тисков. Запястья тянуло ужасно, но куда больше меня волновало, что мне будет за это. Как оказалось — ничего. Андрей лежал на кровати и смотрел в потолок, рукой он разглаживал опадающий член, размазывая по нему смазку, и ему было плевать, что все это вижу. Держась за кровать, с трудом поднимаюсь, расправляя на себе одежду. Несмотря на все, морально я был удовлетворен, что поставил выскочку на место, а вот он, судя по закипающему взгляду и наливающемуся хозяйству, — нет.       — Попробуешь мне навредить — отразится на твоем сыне. Сам выбирай, что тебе важнее: собственные принципы или он.       — Я просто тебя убью, — признался как на духу, привстав на локтях, его взгляд снова блуждал по моему лицу, я стал пятиться.       — Размечтался!       Он дернулся ко мне с угрожающим «иди сюда», а я, показав фак, просто выскочил за дверь, сбежав. Он не побежал догонять, тем более почти без штанов, тем более что заведенный, и если бы я остался, не знаю, чем бы это кончилось. Ублюдочный сучный мудак!       Уйти сразу не решился, умылся и привел себя в порядок, на собственное отражение смотреть не мог, рот красный, глаза влажные, аж затошнило. Видел позже, когда допивал заказанную воду и рассчитывался по счету, как в его комнату администратор пригласил девицу древнейшей профессии, и не завидую я ей, вот честно. С барменом договорился, что тот мне скинет, как он будет уходить, отдал последнюю пятихатку и рванул туда, где этого мудака точно нет. Артем меня не ждал и на удивление был даже рад, хоть и растерян, обнял в ответ, но сопротивлялся минут пять, пока я его на кровать укладывал, зацеловывая до тихих блядских стонов, вылизывая с безумной какой-то нежностью тонкую шею и губы до красноты.       Мы молча курили на кухне, и каждый думал о своем. О чем размышлял Артем, грея ладони в задних карманах моих джинсов, я знать не мог, зато сам силился понять, как его отец, практически перекрыв пацану кислород и лишив его уверенности, не возражает против его пагубной привычки.       Растрепав ему на макушке волосы и ненавязчиво чмокнув в висок, затушил окурок и пошел собираться. Мне не понравился его взгляд и холодное «пока» тоже, такое чувство, что он чего-то недоговаривает, чего отродясь раньше не было. Уже спускаясь по лестнице, вдруг понял, что могло так насторожить пацана. Достал мобильный и, воспользовавшись им как зеркалом, рассмотрел несколько точечных синяков от пальцев того мудака на шее, а еще на ощупь определил — царапины он все же мне оставил, и Артем их не мог не заметить. Захотелось взвыть, да только смысл?..