Пределы

      Я смотрел на него широко распахнутыми глазами и не мог выдавить из себя ни слова. Впервые стало стыдно за свои поступки, и я не знал, как объяснить то, что было. Сказать правду ему не мог, не имел на это права. Со мной-то все ясно — на списание, а вот ему с отцом еще жить, и если говорить начну я, то психика сработает так, что выкрутившись сам — утоплю Андрея.       Видимо, лимит моего везения иссяк, потому что Андрей нарисовался неожиданно, причем для нас обоих, в проеме двери. Я его спиной почувствовал, а потом по лицу красному от стыда у малого догадался, в чем дело, он же в моих штанах был, а я вообще только с трусами поздоровался.       — По лицу не бить, — предупреждаю заранее, с неохотой поднимая голову. Картина маслом: Андрей, сам краснючий, никак прихватило, в упор на малого смотрит, и не моргают оба. — Предлагаю обсудить все по-интеллигентному.       — Дим, уйди, а? — Он не кричит, но мне показалось на мгновение, что дрогнули стены. А что делать? В его штаны я не влезу, в трусах холодно…       — Тём, или ты мне штаны отдаешь, или у папаши твоего просить буду, я в твои не влезу, даже если удачно схожу в туалет.       Чудовище мелкое без зазрения совести стянуло шмотки и швырнуло мне, пока нашел свои, пока приоделся, мы с Андреем друг на друга смотрели и оба затравленно.       — Свалил! — Еще один тычок, пришлось уйти, но, проходя мимо Андрея, услышал его боязливое и едва слышное, что ему таки пиздец. Нет, в здравомыслии парня своего я не сомневался, а вот в том, может ли он построить отца, — очень даже. Как позже выяснилось — зря.       Конечно, я не смог уйти, сидел под окном на лавке и ждал или пришествия хоть кого-нибудь, или горшка с цветком на голову, хотя у них их в принципе не было. Сидел, отмораживая жопу, почему-то с улыбкой на лице — то истеричной, вспоминая, в какой жопе мы оказались, то с радостной, все же секс у нас был, и мне понравилось, хотя я бы переписал роли в койке.       Больше часа тишина в голове и ни единой мысли. Курю через раз, зачастую забывая, что хотел затянуться. Нехорошее предчувствие, оно донимает, давит, заставляет все время куда-то стремиться, но ты по-прежнему остаешься сидеть на месте, и это, черт подери, почти невозможно.       Спустя вечность выходит… Андрей. Вот это номер! А я собирался малого с вещами ловить. Выходит, окидывает меня тяжелым взглядом, чуть не орет, правда шепотом, что лучше бы подрочил, чем со мной связался, и так же молча садится рядом. Сидим. Думаем. Каждый над своим поведением.       — Кого хоть послал? — не выдерживаю первый, Андрей киснет еще больше. — Меня? — Мотает головой. — Тебя?! — А настроение-то поднимается! — Не угадал. — Опустилось в самые носки. — Обоих, да?.. Ну ты не переживай, еще себе детей наделаешь…       — Никого не послал, — игнорирует мой не вовремя проснувшийся черный юмор и повыше поднимает ворот куртки. Ну да, холодно.       — Он святой, что ли?       — Ага, из святого яйца вылупленный. Дурак просто. Я бы тебя послал, — заявляет так нагло, что окончательно плюю на разницу в возрасте.       — А я бы тебя. Нахрен ты ему старый нужен, воду тебе еще носить…       — Ты думаешь, детей исключительно ради этого делают? — Мне еще нотаций от него не хватало.       — Нет, еще чтобы пылесосили, а девчонки посуду мыли.       — С родителями не ладишь?..       — Может, тебе еще про детство свое рассказать и одиночество? Андрей, отвали, а? Делать что теперь?..       — Мне — ничего, я все равно самый лучший папа. — Перекосило от его лицемерия, но тут же успокоился, ни разу ему не поверив.       — Это с каких пор?       — С сегодняшних, что рассказал правду и принял его таким какой есть.       Я хлопал глазами и пытался усвоить сказанное, но не выходило совсем никак. Что, простите?!       — Так ты сказал ему, что мы трах… — Рот мне закрыли так быстро, что чуть зубами не подавился.       — Больной, что ли?! — прошипел Андрей и отвесил мне подзатыльник, только потом убрал руку ото рта. — Я что, дебил — ребенку психику портить?! Сказал, что принимаю его ориентацию и не буду больше пытаться от тебя избавиться, — видя мою перекошенную рожу, он продолжил: — Но это я только ЕМУ пообещал.       — Вот ты мудак.       — Мы друг друга стоим. И кстати, Артем решил идти в армию.       Мой матерный крик слышали все, включая жителей окрестных домов. Этого еще не хватало!       — Ори, ори, ты ж еще не дослушал. — Я просто сел, почти мимо лавочки. — Пока он будет служить, ты будешь жить со мной, так сказать, под моим чутким присмотром, чтобы не загулял. Класс?       — Отсоси у меня!       — Не могу, я с этим завязал.       — Ты сейчас серьезно?       — Про завязал?..       — Про армию, и жить, и вообще…       — Серьезнее некуда. Он так решил. Хочет повзрослеть. А еще научиться за себя отвечать, и постоять чтобы мог. Ну и проверить: блядина ты последняя или ждать будешь. Я ставлю на блядину.       — Приплыли…       Если вы думаете, что Артем пошутил, — то Артем не пошутил. Андрей наплел ему, что мы с ним неплохо подружились, и все его попытки на глазах у сына это изобразить заканчивались моими рвотными позывами. Особенно когда он называл меня «сына», бр-р-р, до сих пор зубы сводит. А про ключи так и сказал, всю правду: что в общаге мне, мол, не жилось, и он дал мне пожить немного в своей квартире. Какой молодец, правда?..       А еще я думал, что сильный из нас двоих — я, а впоследствии оказалось, что яйца у малого куда крепче, потому что за словом всегда идет дело. Он твердо решил, что так будет, — и точка, и мои истерики, крики и пьяные протесты не дали результатов. Он все еще хотел себе доказать, что мужик, хотя бы так, а я, представляя, в какое течение он попадет, просто впадал в оцепенение, и не помогали тогда ни уговоры, ни шантаж, меня ломало и выворачивало наизнанку, я мог не отходить от него сутками и плевать хотел, что мелкий всеми правдами старается скрыть наши отношения от отца.       Он так и не дал мне, теперь уже твердо решил, что так мне будет хотя бы ради чего ждать, а я после этого неделю с ним не разговаривал, даже на проводы идти не хотел, Андрей за руку привел, сам потом жалея. Я когда Тёму лысого и в форме увидел, у меня не то что истерика, у меня мировоззрение перевернулось, на что готов пойти человек, доказывая себе и обществу, что он не говно, хотя по сути никогда таким и не был. Артём руку мне жал стоял, для слов не нашлось места. Потом вагон тронулся, и вот тогда-то мне и сплохело, сердце стало ломиться как заполошное вслед, пульс задурил, и в глазах темно, словно специально картинку выключили, чтобы я в полной мере весь тот пиздец внутри прочувствовал. Андрей сказал, что сыном гордится, а меня ненавидит, а после сам всю ночь со мной сидел, пока я сопли по подушке размазывал, виня и себя, и Артема, и всех, кого только мог видеть.       Год был тяжелый, и дело вовсе не в том, что, пообещав сыну за мной присмотреть, Андрей заставил меня с собой жить. Я согласился только потому, что предоставили мне комнату Темы, правда, после года моих стенаний он ее вряд ли узнает.       Год на дрочке, наполненный редкими игрищами на выживание, когда сцеплялись с Андреем и обнаруживали, что со стояками, — разбегались по комнатам. Были моменты, когда хотел сдаться, а потом становилось так противно — в этот момент он меня и подлавливал, ухмыляясь стебно, мол, мучайся, мучайся. А я и мучился. Тосковал — не передать, и сам словно взрослеть начал: устроился на подработку, учился неплохо, хотя все было не в кайф без него.       Я так боялся, что его сломают. Этот страх мы с Андреем делили поровну, никогда его не видел таким сломленным, как тогда, когда с психу, посравшись с Темой по телефону, спросил, не хочет ли он остаться по контракту. Малой мой психоз смыл, как грязь с рук, и дальше начал промывать мозги: и все у него нормально, и да, тоже соскучился, нет, фотки не пришлет, и мои ему не нужны, так правильно. Я с содроганием думал о встрече, и чем ближе она была, тем сильнее ее боялся.       Артем пришел под Новый год, призыв его был набран дополнительно, поэтому привычные осенне-весенние стандарты на него не распространялись. Пришел без предупреждения, просто заявившись домой и, как ни в чем не бывало, проорав: «Па, я дома!», пошел к себе в комнату, будто ничего не было и весь этот чертов год не заставил нас всех страдать. К тому моменту я давно проснулся и даже успел умыться, только вот к встрече был не готов. Забыв вынести мусор, нарвался на наказание от тирана и сидел, как дурак, вырезал снежинки. Так и замер с ножницами в руках и покромсанным листком бумаги, уставившись на парня, одетого по гражданке, разве что размер одежды у нас теперь одинаковый. Взгляд стал темней, взрослее на порядок, а в целом все тот же. И чувства вызывает все те же, только в большем количестве.       — Я квартирой не ошибся?.. — осматривает мой новый дизайн под названием «ХуйТак», потом как бы ненавязчиво мои руки, пальцы, дрогнувшие с ножницами, плечи, шею, лицо и наконец глаза. Улыбается, и с меня словно спадает неподъемный груз, который до этого тащил на себе, делим его пополам, и теперь нести легче, хотя все еще непросто.       Кто к кому кинулся — не вспомню, наверно, синхронно, были крики радости, визги, маты, куда уж без них, потом и Андрей подключился, никогда не видел его таким, хотя, в принципе, глаза б мои его не видели, он даже пустил скупую мужскую слезу, а потом, подстегиваемый конкретным предложением мелкого «Бухнем?», свалил в магазин.       Сложным оказалось сделать шаг, шаг к тому, с чего начали, к нерешительности и страху перед будущим, вечной неуверенности, шаг к доверию, друг к другу, вот тут-то вся спесь с него и осыпалась, как штукатурка от хлопка, стекла к ногам, оставив беззащитным с в момент увлажнившимися глазами и бешеной необходимостью быть рядом. Я обнял его порывисто, вжав в себя, и стоял так, не разжимая рук, пока не отпустил нездоровый приход безудержной нежности, тот самый, который был всегда. Рядом со мной Артём слабел, и понимал это как никогда, и все равно отдавал мне себя, наплевав на то, каким бы мог быть, если бы…       Мы все-таки переспали. Немного грубо, торопливо, впиваясь друг в друга пальцами до синяков, не в силах терпеть затянувшуюся прелюдию, скользя мокрыми телами по постели и путаясь в одеяле, трясясь оба, пока входил в него, и не сдерживался ни разу, говорил как есть о том, что чувствую, о страхе и боязни причинить боль — в конце Артём уже сам меня успокаивал, а позже и просил, захлебываясь стонами и кусая губы, сделать хоть что-нибудь, потому что терпеть больше сил нет. А меня, как назло, перекрыло, и слабые плавные толчки располагали к ласке, зацеловывая его до потери дыхания и тихих, но проникновенных выдохов, все трудней контролируемых. Когда он кончил, я думал, не выдержу и разревусь, просто растекусь лужей и сдохну от передоза чувств, но сильнейший выстраданный оргазм заслонил ненадолго шум мыслей, отвлекая силой пережитого отправляя в нирвану. Так мы и лежали, переговариваясь ни о чем, словно ничего и не было. Так бы и было все замечательно, если бы… Мы забыли, где живем и что за любовь бывает. К сожалению.       Уж кого, но их точно увидеть не ожидал, не думал даже, что им есть дело, где живу. С проверкой нагрянули. Из общаги же я выписался, пришлось подать документы, где снимаю, иначе остался бы без их финансирования. Мои предки во главе с уставшим поседевшим отцом стояли в проеме двери с гримасами ужаса и отвращения на лице, и это мы с мелким просто лежали в обнимку уже одетые! Я слышал крик, а потом как выключило и звук, и картинку, просто смотрел в никуда, ждал, пока последует удар, и очень удивился, когда в замешательстве и возне резко наступила тишина, а теплая ладонь исчезла из моей.       Подняв глаза, видел лицо Артема, серьезное как никогда, и вот теперь он был один в один как Андрей, даже мимика. Этот балбес стоял с отцовским табельным оружием в руке, направив дуло прямо на моего батю, подошедшего ближе всех к нему. Он так легко это делал, что мне стало не по себе. В полной тишине не осталось места для шума, только частое смешанное дыхание всех, присутствующих в комнате, и собственный пульс в висках. Непомерно стали раздражать красные шторы и устройство этого мира в целом. Агрессия и злоба быстро взяли верх, но и тут эта мелкая зараза заткнула меня, просто положив ладонь на плечо и хорошенько сжав.       — Артём, — услышав голос Андрея, сам поежился, — убери оружие и идите с… как его там… Димой, — обычно меня распиздяем величают, — за елкой.       Что за посыл был вложен в интонацию, не знаю, но демоническое влияние там было точно, потому что малой спокойно убрал ствол, перед этим стерев с него отпечатки, вы бы видели в этот момент лица моих предков — он бы еще лопату принес и мешки черные для антуража положил! Взял меня за руку и вытолкал из комнаты.       Мы стояли за дверью и слушали, как отец распинается, что я моральный урод, что семью развалил, якобы он с матерью развелся, потому что я такой, а не потому что он блядина. Андрей не забыл упомянуть, что яблоко от яблони… Да я и так это знал, да и особо к семье не рвался, родили — спасибо, но жить я буду для себя, а не для их морального успокоения. Там много было криков про предательство и грязь, про то, что ненавидят и жизнь им сломал… Я-то привык, абстрагировался, уже не задевает, а малой притих и в руку мою вцепился так крепко, то ли поддерживая, то ли сам ища защиты. Скорее, второе. Он бы такое от своего отца никогда не услышал. Теперь одновременно со злостью вернулся стыд, что поставил его в такую ситуацию, ну скрывались бы, хату потом сняли бы на двоих, а отношения перенесли в область спальни, так нет же… Крики стихли, когда услышал имя Артёма, потом какой-то мат, не разобрал, что-то про гомосеков, а следом разборчивый такой удар и тишина… Звенящая и напряженная. Что им Андрей после говорил, не знаем, но точно было: «Хоть и пидорас, но это мой сын». На пидораса Артем не обиделся, но гордость его распирала, а за меня — грусть и тоска, даже жалость. Как он вообще не устает столько всего сразу чувствовать, кошмар какой-то!       Мне сказали пару слов, что больше меня для них не существует. Я сказал столько же, что хата бабушкина на меня и часть квартиры, где я прописан, — тоже. Встретимся в суде, у меня парень — будущий юрист… Что значит не юрист?! Какой мент?! Как в отца? Да чтоб его…       Мы сидели под елкой — чисто мужской Новый год. Мандарины, зеленая елка, синий с непривычки Артём и пара бутылок шампанского. По телику шла какая-то чушь про будущее, что все у нас будет замечательно, только вот наивность закончилась, как и первая бутылка: два раза поссал — и выветрилась. Стабильность придется зарабатывать потом и кровью как в жизни, так и в семье. Кстати, моя семья вырубилась с недочищенным мандарином, умиляя, каким может быть домашним, когда не погружен в свои размышления, которые не выбить из него никакой силой.       — Не повезло тебе с родителями, — вдруг вклинился в мою полудрему Андрей, и как-то виновато посмотрел в пол, словно в том была и его вина.       — Если скажешь, что ты мой отец и в далеком году загулял с матерью, но не пережил такого счастья и оставил меня в роддоме, а там детей перепутали — я убьюсь.       — Выключи кино, я серьезно. Там вообще все по-другому было!       — Тогда просто отвали. Это не твое дело.       — Родителей не выбирают…       — К сожалению. Я бы тебя у Артема точно поменял.       — Они не правы. В любом случае, кем бы ты ни был, это плод их воспитания и…       — Мне плевать. Не задевает. Уже давно нет. Прошел тот период, когда я лил слезы в подушку… хотя не лил даже, само пришло осознание собственной значимости и что поддержит меня только собственный позвоночник. Артему повезло больше, да, он другой и воспитан иначе, он мягче, и я отчасти рад, что в случае чего ты сможешь его поддержать. Но зная, какие фишки ты мочишь тоже опасаюсь.       — Ты, в целом, неплохой парень… — Его глаза подозрительно заулыбались. — Хоть и гомосек.       — Пошути еще раз, и стебать начну я. Злостно и бескомпромиссно!       — Заткнитесь, — хрипловатый полусонный шепот Тёмки отрезвил нас обоих, — я вас обоих люблю.       Пока я умилялся этим помятым чудом, наслаждаясь моментом тишины и тем, как красиво отблески гирлянды играют на его светлой коже… сбоку послышалось:       — А кого больше?..       Что будет дальше — я не знаю. Даже сейчас, засыпая в теплых объятьях дорогого человека, не могу быть уверен, что ступени жизни под нами останутся крепкими и мы не оступимся, но я готов верить в лучшее, было бы ради кого…       — Ради меня?..       — Андрей, отвали уже!       — Все равно женю его при первой удачной возможности! — шипит мне едва слышно.       — А я кастрирую — в качестве подарка молодоженам, — так же шепотом, прикрывая Артёму уши. — Изыди!       И он, человек, которому под сорок, изобразив ветерок, скрывается за косяком. Нет, с этим миром точно что-то не так…