Пределы

      Накрапывал мелкий дождь, разрисовав погоду серыми красками. До этого и так паскудное настроение становится хуже некуда. Группа Артема вышла на практику, и я вообще перестал его видеть.       Дождь постепенно усиливался, намочив порядком одежду, как всегда надетую не по погоде, серость улицы создавала свою атмосферу, вынуждая подчиняться своей унылости, еще и кислая рожа этого мудака была как издевка. Он был последним, что я хотел бы видеть сегодня.       — Никуда с тобой не поеду. Трахаться не буду. И вообще, иди в жопу! — Не особо вежливое приветствие, но зато искреннее вырвалось на ходу.       — Так не буду или в жопу?       — Никак не буду. — Собираюсь прикурить, но на полпути соображаю, что идея плохая: дождь усиливается, и уже конкретно льет за воротник.       — Сядь в машину, есть разговор.       — Я вроде уже ответил.       — Пока прошу по-хорошему.       — У тебя понятие хорошего вообще своеобразное.       — Сядь, я сказал!       Никогда ему не буду верить. Едем медленно, дворники не справляются, город засыпает в пробках, Андрей весь на взводе, но, к моей радости, едем не к нему, а в общагу, я бы и сам три остановки доехал, но раз уж бензина не жалко…       — Что случилось? — Нервы ни к черту, промедление слишком заметное, чтобы не волноваться, комкаю джинсы на коленях.       — Я знаю, ты ночевал в общаге…       — Ты и там скрытые камеры установил? Или только порно на них снимаешь?..       — На вахту позвонил. Ничего я не снимаю, это было один раз, сам знаешь зачем.       — А что так? Боишься, что сыну не понравится, как ты пялишь его парня?       — Бывшего. И лучше заткнись. Я убедился, что у тебя словарный запас как у базарной бабки, но давай потом выясним наши отношения.       — Нет у нас с тобой никаких отношений!       — Зря. Может, хоть кто-то вправил бы тебе мозги. — Сидел и переваривал сказанное им, а оно не переваривалось, все мое существо отвергало его философию и его как личность тоже, и если бы он не трахался как бох, я бы, вероятно, его уже послал, но пока все сложно, он вошел в мою жизнь словно старый знакомый, с ним легко и просто, нет страхов и сомнений, хотя и чувств нет, но это все равно не то. Скорее всего, в нем есть то, чего мне не хватает в Артеме…       — Почему ты спросил, где ночевал я?.. Так, стоп! Да остановись ты, не могу так разговаривать! — Послушно встал на парковке и заглушил машину. Капли гулко разбивались о крышу, мешали сосредоточиться.       — Артем не ночевал дома. — Сердце стало биться на холостых, к лицу прилила кровь. — С тобой он не был. — Теперь сильнее, набирая обороты за пару секунд.       — Тогда где он ночевал?..       — Это я пытаюсь выяснить. Пришел под утро, перегаром не пахло, говорить отказывается, шея… красная…       — Засос?.. — Снова стоп и колющая боль под ребра, такая сильная, что едва не сложило пополам.       — Не понял, возможно. Он встречается с девушкой. — Что-то оборвалось и с грохотом упало на дно подсознания, острые крупные осколки располосовали душу. Стало больно и обидно, от этого смешно, и я засмеялся, сначала легко, непринужденно, а потом до слез ухохатываясь над происходящим.       — Колеса твои, что ли, помогли? — Андрей наблюдал молча мою истерику, обеими руками держась за руль и сдавливая его до скрипа. — Какая девушка?! Он педик до глубины души!       — А может, это ты хотел, чтобы он был таким?..       — Я хотел, чтобы он был счастливым.       — Именно поэтому ему изменял.       — Не хотел его ранить.       — И сразу убил…       — Я не знаю, где он был, а знал бы — не сказал! — Выскакиваю из машины прямо лицом в реальность, в холод, который идеально гармонирует с тем катаклизмом, что сейчас происходит внутри. Крик свой все еще слышу, и истеричные ноты заставляют заткнуться и подумать. Теряю марку, слабею, превращаюсь в того, кого раньше презирал, — немыслимо.       Залетаю в общагу, благо всего два квартала не доехали, достаю бутылку и выпиваю половину, по возможности запивая водой. Выпиваю и ложусь спать. Засыпаю, на удивление, быстро, во сне вижу день из счастливого тогда прошлого, просыпаюсь весь мокрый и допиваю остальное. С этим надо что-то делать, а то свихнусь. С этим придется что-то сделать, иначе свихнемся мы оба…       Наутро первым рванул в универ, обгоняя даже вахтершу. Сидел, с меланхоличным видом наблюдая разномастную толпу учащихся, тянущуюся по коридору аляпистой массой из всевозможных тел, почему-то желания сблизиться хоть с кем-то даже не возникало. А к Артему тянуло всегда. Сначала взглядом, потом словом, потом… Он тогда на меня посмотрел впервые за наше знакомство прямо, с вызовом, и этот вызов нельзя было не принять. Как и тогда, чувствую его холодные пальцы, будто они в моей теплой ладони, тонкий, растерянный вдох-всхлип перед поцелуем и дрожь, перешедшую от него ко мне.        Увидев его сейчас, испытал те же дрожь, трепет и волнение, некий страх сделать что-то не так, разочаровать, но очень быстро его перебило чувство вины, горечью забив всю ротовую полость.       Артем даже остановился ненадолго, глядя из-под капюшона так, будто я последнее, что он ожидал увидеть, а потом так же неожиданно развернулся и пошел по коридору прямо в куртке, обматерив дежурного, когда тот сделал ему замечание. На него не похоже, и это неправильно. Грубость ему не к лицу, как и замкнутость. Он словно влез в мою шкуру, меня вынудив быть собой и это невыносимо!       Надо успокоиться и переварить. Обдумать и взвесить, чтобы не сказать лишнего. Я не знал, чего хочу в итоге от этого разговора, просто надеялся достучаться и уговорить не портить его свою жизнь из-за меня, не доказывать никому и ничего, а просто быть собой, тем, кто он есть.       Удача? Серьезно?.. Не, не слышал. По прошествии пары он и правда спустился вниз, где я в нервяке изгрыз все ногти, шел он за руку с какой-то девчонкой, а встречал их улыбчивый Андрей. Для полной картины не хватало только вмешаться мне и испортить одному лицо, а второму репутацию, учинив разборки и выяснение отношений. Все опять пошло не по плану, я начал сдаваться.       — Как он?.. — В трубке был слышен гул и шум, словно вода под напором хлестала из крана.       — Нормальные люди сначала здороваются. — Веское замечание, но мне никуда не уперлось.       — Я не нормальный! Я педик, который испортил твоему сыну жизнь! Так как он?.. — Орать плохая идея, но мне плевать, я в квартире у Андрея и, надеюсь, самого его не появится тут еще очень долго. В общаге тесно и давят стены. Эта квартира единственное место, где нет воспоминаний. По крайней мере хороших.       — У него все нормально. Состояние стабильное.       — Говоришь, будто он в больнице.       — Так и есть. А я забыл тебе сказать?.. Вот упущение.       Телефон падает и падает об стену, брызгами запчастей и осколков стекла рассыпается по ковру, оставаясь лежать неподвижно. Где-то бежит вода, где-то шумят соседи, а я в замкнутом мирке из собственных страхов обосновался надолго. Всегда боялся сделать ему больно именно физически — морально он сильный, намного сильнее меня, только на вид ранимый, потому что доверился. И сейчас все, чего боялся, стало воплощаться в жизнь. Кошмар наяву.       Не зная, на какую стену залезть и об какой плинтус разбить голову, вдруг зацепился взглядом за красную точку в углу потолочного плинтуса. Закатив глаза, просто взвыл и, схватив первое, что попало под руку, зашвырнул в тот угол. Огонек погас, а во мне только разгорелся. Зазвонил домашний, и я вздрогнул, как будто звонили с того света, чтобы сказать, что уже пора. Сейчас мне не по себе от каждого звонка, от каждой прерывистой мелодии. Сжав покрепче челюсть, так, что зубы заныли, поднял трубку с еще допотопной базы.       — Будешь крушить мою квартиру — заберу ключи. — Закатываю глаза в который раз, орать нет сил. — Я пошутил. Не психуй. Дома он. С девушкой. Наверняка будут трахаться. Но возможность лечь и пролечиться от гомосексуализма он рассматривает. Я сейчас приеду, надо поговорить. Не хочу мешать молодым…       Кладу трубку, одеваюсь и ухожу. Куда иду — понятия не имею. На улице холодно, нет настроения бродить, пока не озябну, с хмурой рожей и страдать. Хочется забиться в угол — да, но не демонстративно кричать о своих проблемах. Думаю о том, что все уже кончено. Я так сильно этого боюсь, готовясь наступить себе на горло, хотя и не надеюсь, не имею на это право.       На Андрея натыкаюсь, когда тот выходит из квартиры. Видимо, не ожидая меня здесь увидеть и даже не предполагая, что могу так борзеть, растерявшись, дает слабину, и я, оттолкнув его, просачиваюсь внутрь. Женские туфли у входа вызывают мелкую больную дрожь, лицо каменеет.       С Андреем завязывается потасовка, просто бесит, на шум вылетает сначала взлохмаченная раскрасневшаяся девица, а потом уже следом… Артем. В домашних спортивных штанах и без футболки, шея красная, кое-где видны следы женских ногтей, похудевший просто до костей, с темными кругами под глазами и испуганным взглядом. Смотрит с опаской, со страхом, и злостью, и паникой, и просто усталостью — все это вижу и глотаю не фильтруя.       — Да пусти ты! — вырываюсь из цепких лап Андрея и, пока не спустили с лестницы, ухожу вглубь квартиры. У меня один вопрос, который не даст мне покоя. Вопрос, который будет озвучен, хотя всегда был уверен — ответ знаю. Вопрос, который не даст мне жить, и буду возвращаться к нему снова и снова.       Будто заранее поняв, о чем собираюсь спросить, малой разворачивается и уходит к себе. Поворачивается спиной, захлопнув дверь, грохотом ставя точку, а я как последний мазохист доставляю еще две кровью, испытав на себе многоточие.       Знаю, надо мягче, но шлю к ебеням деваху, туда же Андрея, и иду к двери. Знаю, что надо бы деликатнее, но дверь хлопает о стену, распахнувшись, с ней вздрагивает Артем. Я не хотел этого, не хотел пугать, злить, раздражать или навязываться, но он сам привязал меня к себе, сделав так, чтобы мне было не все равно.       — Трахался с ней?! — не спрашиваю, натурально ору, и самому тошно, не то что ему. Уже напрямую, и плевать на свидетелей. — Я у тебя спрашиваю?! — по нарастающей, сбиваю со стола его футболку и швыряю в него, не могу видеть его таким и следы чужих рук на его теле. И заткнуться тоже не могу. Впервые хочу его ударить и близок к этому как никогда. — Ну!!!       Глаза поднимает, и в них столько боли — цепенею. Упрямство его врожденное сейчас борется со здравым смыслом, молюсь, чтобы оно победило и он уже послал меня к черту, чтобы точно знал — все это закончено. Андрей просит гостью помолчать, слышу это фоном, зато стук своего сердца очень отчетливо, оно ломится в висках, на запястье и даже на шее, с каждым разом все сильнее.       Артем шагает ко мне, его лицо меняется на непонятную эмоцию, дальше толчок в грудь, относит от двери, приложив об стену. Видимо, руки чешутся не только у меня. Атмосфера искрит, тела плавятся обливаясь холодным потом.       — Придурок, — говорит спокойно, но, блядь, какие там черти в глазах скачут, как напряжены его плечи, и при всем этом адреналиновом приходе он задушил в себе способность выплеснуть это наружу, потому что не доверяет, не хочет, чтобы его услышали. Закрывает дверь, и воцаряется тишина. С ужасом понимаю, что смотрю на Андрея умоляюще и не знаю, как поступить. Я уже ничего не знаю.       — Проводи ее, — прошу старшего и, по идее, самого умного из нас, а девушка уже и сама собирается, бубня себе под нос, что мы все психи. — Пожалуйста, отвези ее домой, — Андрей мотает головой, уходить не хочет, а еще больше оставлять нас вдвоем, потому что даже я не знаю, чем это кончится. — Просто уйди.       Окно настежь открыто, сквозняк разбросал по полу листы бумаги и всякую мелочь, которых в избытке в его комнате. Артем стоит прямо напротив проема, скрестив руки и обняв себя за плечи. Меня сотрясает от страха, что он сделает шаг и сиганет с десятого этажа. Что нервы его не выдержат, и он сдастся.       Подхожу осторожно, стараясь не шуметь. Встав за спиной, смотрю на красную от массажа спину. Обвожу их следом пальцами, он вздрагивает и резко оборачивается. Не могу его не касаться стоя рядом, больная зависимость, которую сам не позволю вылечить.       — Знаешь, о чем я думаю? — спрашивает неожиданно спокойно, а я не могу сейчас внятно соображать, поэтому бестолково мотаю головой. — О том, что хочу выйти из этого окна. Каждый вечер, подводя итог, не нахожу причин этого НЕ делать.       — И почему тогда не делаешь? — Сам себя не слышу, только, ведя ладонями по плечам и беря поверх его рук в кольцо, сжимаю объятья, чтобы он не мог даже пошевелиться.       — Из-за тебя! — С треском хлопает и перегорает лампочка, комната погружается во мрак, Артем закрывает глаза, когда тяну его подальше от окна и закрываю форточку.       — Не говори больше так. И даже думать не смей.       — Почему? — Веду к дивану и осторожно усаживаю, сам на колени встаю позади, прижимаясь со спины.       — Мне не все равно. И папаше твоему тоже. Возможно, даже той пизд… девушке. — От него пахнет женскими духами и приторно-сладким маслом, делаю выводы, но не верю сам в них, хочу услышать это от него, он не соврет, потому что он — не я.       — Ты трахался с кем-то? — пытаюсь развернуть его лицо, но сопротивляясь отстраняется, приходится отпустить его, а в целом сами слабеют и падают руки. Не хочу знать ответ. До трясучки и лихорадки — не хочу!       — Для тебя это принципиально? — смотрит свысока, без надменности, но с упреком, и есть за что. — Ты сам спишь с кем попало, а ко мне имеешь претензии?! — Я почти забыл, как он умеет кричать.       — Да или нет?       — Дим, ты охренел?!       — ДА или НЕТ?!       — ДА! — Щелчок, и в глазах темнеет, руки сжимаются в кулаки, давит грудь, — выдох. — Нет, — уже тише, на раскаленные нервы игра слов как издевательство, тонкое умелое садистское искусство, от которого не защититься. — Она на мне практику проходит, массажистом будет, а я в фирме ее отца практикуюсь. Это хотел услышать? Что мир не такой, каким тебе хочется его видеть, что не все люди дерьмо, только потому, что ты сам такой? Что? Презираешь меня за то, что я не такой, как ты? Да я вообще не такой, как все, и все у меня через жопу!       — Это мне в тебе и нравится. Ты настоящий.       — Знаешь, каково это — быть настоящим? Каждый день ломать себя, чтобы никому не мешать, чтобы не расстраивать отца, чтобы ты не бесился, чтобы одногруппники не плевались и не открещивались, когда прохожу рядом? Знаешь, каково это — каждый день жить с мыслью, что от тебя одни проблемы, и в первую очередь у себя самого? Знаешь?!       — Я с тобой это все проживаю.       — Да брось. Тебе не все равно, но это не одно и то же. Я с этим живу. И терплю это все только потому, что у меня есть ты. Есть ради кого, понимаешь?..       — Хочешь сказать, ты гей из-за меня?       — Из-за того, что у меня к тебе чувства.       — То есть будь я девушкой, тебе бы было нормально?!       — Ничего бы не поменялось между нами, но жизнь была бы проще.       — Мне уже надевать юбку?! Тебе какой размер груди больше нравится?! Троечка пойдет?!       — Я говорю о том, что… Да неважно. Мне уже кажется, что легче отказаться от всего, заняться самообманом и поверить, будто нормальный, чем каждый раз врать окружающим.       — Тебе ли не плевать на них?!       — Нет, как видишь. И прекращай орать, голова болит.       Сижу и смотрю, как он себя изводит, накручивая, и ничего не могу понять. Как вообще за чувства может быть стыдно? Кому какое дело, кто с кем спит, если в целом образ жизни у него правильный? Неужели он действительно так боится оттолкнуть отца, что ему проще жить в страданиях, чем наслаждаться жизнью… Но это же неправильно. Знай он, кто на самом деле его отец, и все стало бы проще. Но тогда мне придется ему объяснять, как именно я это узнал…       Заваливаюсь на диван и закрываю глаза. Гул в голове не утихает, к тому же она медленно кружится, как будто перекатался на карусели. Артем так и стоит надо мной, молчит, дышит тяжело, как после пробежки, рассматривает. У него наверняка холодные руки. А еще полуприкрытые глаза, чтобы нельзя было увидеть, каким блеском они горят, но я это и так чувствую, в воздухе феромоны плодятся похлеще микробов и заражают. Заражают нас обоих, и ничего с этим не поделать. С температурой, что отдается в отдельных частях тела, с диким, нестерпимым желанием.       Протягиваю вперед вслепую ладонь, на полпути встречая его руку. Обжимаю холодные пальцы и тащу к себе. Артем садится мне на бедра и продолжает смотреть, а я не хочу открывать глаза, потому что все испорчу. Испорчу, начав читать ему нотации и рассказывать о жизни, толком в своей-то не разобравшись, начну говорить о любви и расскажу про блядство и предательство, как свое, так и его отца. Два близких человека сделали ему больно, минус на минус дает плюс, но не в нашем случае. В нашем случае это крест на доверии. Поэтому просто обнимаю его за спину; начиная с поясницы, поднимаюсь до лопаток и укладываю на себя. На ощупь нахожу губы, проведя по подбородку. Поцелуй выходит смазанный и какой-то ненастоящий, словно не с нами. Артем боится показать, что скучал, боится, что таким образом буду считать его тряпкой и опять воспользуюсь его слабостью, продолжая в том же духе. Вдруг неожиданно стало тепло в груди, когда обнял его до хрустнувших позвонков и вжал в себя. Только тогда он ответил сам, целуя, как если бы ничего этого не было и все, чего нам надо, — это напиться этим поцелуем. Подмяв его под себя, заглянул в глаза с содроганием и ничего, кроме безграничной ласки и тепла, там не нашел, хотя заслужил презрение.       — Прости, — прошу шепотом, задавив в поцелуе окончание слова, чтобы оно не звучало так жалко.       Улыбка ответом, но и этого достаточно. Как никогда захотелось близости. Именно ласк без вечно бушующей похоти, без права обладать, а с намерением отдать всего себя. Я увлекся, вылизывая ему шею и грудь, по сотому кругу петляя по телу и обрывая ему дыхание нескромными поцелуями. Артем метался по простыням, не замечая, что одежды на нем стало меньше, а я совсем ослабел. Он заходился в глухих стонах, закрывал себе рот и без конца дрожал, покрываясь испариной, а когда я, поняв, если сейчас не дойду до конца, то просто сдохну, сел на него верхом… Его взгляд никогда не забуду, в нем было столько крика, столько силы, а еще благодарности, что зажмурился. Как раньше уже не будет, но и без него быть уже не мог, наплевав на патологический страх быть снизу, что, если наши роли в жизни поменяются мы просто не уживемся. Ведь как-то же он живет с самим собой, ради меня, не отталкивая, так почему бы не рискнуть мне?..       Парень раскрылся спустя буквально минуту, привыкнув к давлению, и смог мало-мальски прийти в себя. Из-за недавней долбежки растяжка мне не потребовалась, а для смазки сгодилась слюна, было бы желание. Он сам начал двигаться, не спеша подкидывая бедра и все время не сводя с меня взгляда, боясь сделать что-то не то, и по мере того, как отдавался я, сам стал расслабляться и ловить ритм, подстраивая уже меня под себя.       Это было больно морально. Хуже, чем в первый раз в реале. Такое чувство, что с тебя кожу содрали и пытаются в нее впихнуть другое тело. Все было не так, кроме того самого человека, который, поняв, обнял, прижав к себе, и целовал до тех пор, пока не кончили оба, размазав нашу страсть по телам.       Он стоял у окна в моих джинсах, великоватых ему на размер, и курил, долго, глубоко втягивая дым и выпуская его, когда легкие начинало сводить от нехватки кислорода, растирал на шее алый след, думая вслух, что этот мир ни хрена не совершенен и мы своими пороками делаем его только хуже. Всегда считал, что он родился не в том времени, и сейчас только убеждался в этом. Артем никогда не показывал своей ревности, если догадывался, что я с кем-то спал, наверно понимал физиологию и потребность подростка, но мог обижаться, если поздороваюсь с кем-то не тем тоном. Странный он, непонятный. Ему была важна близость душ, и просто обладать телом было для него недостаточно. Я это понял сейчас, когда не хотел никого другого так, как его, уступив даже своим принципам.       От секса все еще сводило негой мышцы, сладко тянуло, а в голове, вопреки правилам, было тяжело и туманно. Думать не получалось, но все, что прошло, не исчезло бесследно, и проблемы никуда не делись. Совесть продолжала драть тупыми когтями сердце.       Секундная пауза, чтобы могли насладиться друг другом, а дальше он, призадумавшись, ныряет пальцами в боковой карман на штанах, нащупав нечто твердое, и, нерешительно улыбнувшись, вытягивает связку наружу. Закрываю глаза и опускаю голову. Долго разглядывает, повертев их в пальцах, потом, внимательно так на меня посмотрев, спрашивает:       — Дим, а откуда у тебя ключи от отцовской хаты?.. — Да твою ж то блядь!