Обещай мне, что мы оба выживем.

      — Ну и... Насколько мы здесь? — все же спрашивает Паша, смотря на своего знакомого в маске.       — Господи, ну чего ты пристал ко мне? — Поднимает взгляд Никита. — Как соберем все, что нужно — поедем. А пока прижми задницу и не двигайся, дай поспать!       Никита отворачивается от Вершинина, измученно вздыхая. Кажется, он был намерен спать, а не общаться с Павлом сейчас. Но все-таки, Никита был бы не Никитой, если бы не ворчал. Я прав?       — Бессовестный мальчуган. Даже стыда нет, вы гляньте на него! Я значит, веду машину, а он еще жалуется, когда я решил себе выходной устро---       Парень прервался. Почему? Так потому, что над ним повис сам Вершинин. Парень был, мягко говоря, зол. Это у него стыда нет? Это он жалуется?       — Никита, я конечно ничего не хочу сказать, но пожалуйста. спи молча. Ты ведь не радио, но все равно какого-то хрена тарахтишь не хуже этой смертоносной машины. И стыда нет у тебя, ведь какого хрена ты затащил меня в машине спать поверх себя?! Я и впереди бы спокойно поспал, идиот!       Никита быстро ретировался, пока его отчитывали, отвернувшись, и старательно делал вид, что спит. Ему от слова совсем не хотелось выслушивать всю эту жалобу в свой адрес, поэтому лучший метод — притвориться мертвым спящим.       Все же, наконец и у Павла глазоньки открылись. Он заметил, что его приятель очень старательно делает вид, что спит, словно в этом сне объяснял Вершинину, что слушать его не хочет, и вообще пусть отвянет. Да уж, обидно или нет, а отстать придется. Вершинин тихо фыркнул, и пошел к выходу.       — И куда намылился? — садится парень в маске, наблюдая за восемнадцатилетним юношей.       — Если я скажу, не поверишь. Так что доверься мне, и спи, радио недоделанное.       — Это я тут радио?!       Стук закрывшейся двери. Кажется, русский и вовсе не собирался его слушать. Никита вздохнул, поворчав по типу «ну и ладно», и развернувшись на другой бок, все же лег спать. Через пару минут он уснул крепким сном, и проснется явно не скоро.

***

      Паша бесцельно ходит по городу. Староватые, но прочные здания, люди, животные на поводках и нет… Все притягивает взгляд юноши и очаровывает. Остановившись в тени, Вершинин молча стал наблюдать за людьми. Это… так интересно наблюдать за людьми. Их жизни так хрупки и неустойчивы, любой человек может спокойно забрать эту хрупкую нить. Несмотря на все это, люди продолжают думать, что они сильны и непоколебимы, хотя их кости и тела совершенно слабые, любое происшествие сметет их в кучу непонятной груды из крови и костей. Представив это, парень поморщился, хмуря брови.       — Мерзость. — тихо рычит Паша. Как это противно осознавать, когда и твоя жизнь подчиняется такому закону. Либо ты, либо тебя. Всегда имеет несколько смыслов, не правда ли? Но у нас один сейчас смысл. Либо ты их убьешь, либо они тебя убьют.А ведь если представить, что может случиться, если Никита не выспится.       Вершинин вздрогнул, и поправив капюшон, пошагал дальше. Парень молча шел, думая о чем-то своем. В мыслях крутилось все, что происходило с ним. Сначала его ограбил какой-то хрен, потом машина времени… Все так закрутилось, и все дошло до того, что он в пути с каким-то неизвестным мужчиной, скрывается от федеральных служб. Даже забавно как-то получается.       Вспоминая, как Никита затащил его на себя в машине, даже не спросив мнения, Вершинин не заметил, как краснеет.       — Дурак. Дурак, дурак, дурак! — хмуря брови, тихо ругался Паша. Он либо злился, либо прикрывался злостью. Смотря себе под ноги, парень идет дальше до магазина.       Неизвестные несколько теней выруливает из-за поворота, и самоуверенно шагает в сторону Павла. Зачем, для чего, никто не знает. Но предположительно по одежде можно их назвать (или обозвать) гопниками. А все мы знаем, для чего гопники шагают к людям.        Слышится противный свист, и Павел останавливается. Обернувшись, он смотрит на небольшую кучку (приблизительно 3 человека, возможно есть кто-то позади, но этого мы не знаем), выгибая бровь:       — Пацаны, Что-то случилось? — Павел скрещивает руки на грудной клетке.       — Сигареток не найдется? — довольно наглый вопрос, да и еще с такой интонацией… Мерзостной. Прям в харю хочется плюнуть за одну интонацию.       — Сорян, но я не курю. — Вершинин развернулся, и хотел было уже уйти, как его развернули обратно.       — Эу, чё как не пацан?! — слышится оскорблённый голос одного из «компашки».— Не уважаешь нас?!       Павел некоторое время смотрит на гопников, подумывая, что сделать. Но все же, найдя более компромиссный вариант, парень обреченно прикрывает глаза, расплываясь в мелкой улыбке, и облизывая губы.       — Ребят. Давайте мирно поговорим. — Вершинин открывает глаза, поправляя капюшон, и оглядывая всех. — Мне проблем не хочется, и вам, думаю тоже. Я прав?       — Эт ты можешь создать проблемы? Ты какой-то хиленький для проблем. — тихий гогот и одобрительные киски других.       Паша вздыхает, качая головой. Он разворачивается, поправляя капюшон в очередной раз, и шагает от туда. Он полностью уверен, что если его в очередной раз потревожат эти необразованные индюки, то он за себя не ручается. От слова совсем.       Видимо, так считал только Вершинин. Те самые «необразованные индюки» были полностью уверены в том, что у Павла были сигареты, он их не уважает, а еще, что он просто жлоб. В общем, у них есть много «причин» задать трепку Паше, чтоб объяснить, где он, что он, и каким правилам должен подчиняться в этом районе.

***

      Никита просыпается от жуткой боли в голове. Сев на диване, парень глухо рычит, сгибаясь в спине. Так противно, просыпаться от боли в голове…       Парень в маске оглядывается, в поисках друга. Он помнит, что тот куда-то уходил: а вот куда, неизвестно. Не сказал. Это, кстати, достаточно разозлило Никиту: намылился куда-то, не сказав, насколько, и не сказав, куда вообще пошел, и зачем.       Поднимаясь, Никита опять тихо рычит. Все еще недоволен, так еще и голова болит. Взяв свою толстовку, парень надевает ее, и шагает в сторону кухни, где возьмет таблетки, и скроется в ванной. Снимать маску — последнее, что хочет парень. Но что поделаешь, в задницу себе таблетки не запихаешь.       — С-сука, какого черта. — Никита ищет аптечку, и не находит. А потом прикрывает глаз, вздыхая. — Точно!        Парень как можно быстрее уходит в ванную: аптечка же теперь там живет. Он и забыл, что когда раньше здесь бывал, то постоянно терял аптечку на просторной кухне: то она лежит в другом месте, то он забыл, куда положил ее, то вообще убрал ее хрен пойми куда. А иногда и вернуть на место забывал. Так что перед уездом убрал ее в ванную: там терять негде, да и, кажется, там ей и место.       Зайдя в ванную, и открыв шкафчик возле зеркала, Никита вздыхает: аптечка там. Слава Господу, иначе бы пришлось переодеваться во что-то более нормальное, и идти в аптеку. Но с ситуацией сейчас Никита вообще не хотел куда-либо идти из дома, кроме как за покупками на будущее: еда там, вода, бензин, и прочее.       Стук и щелчки замка входной двери напрягают, и в какой-то степени заставляют вздрогнуть: парень в маске явно не ожидал, что Павел вернется именно сейчас. Выпив таблетки, он надевает маску обратно, поправляет ее, и выходит, сразу скрещивая руки на грудной клетке, и смотря на Вершинина явно недовольным взглядом:       — Вот и блудный сын… — Некит замолк, видя, что у «блудного сына» расхлестана губа, разбит нос, так ко всей этой душетрепещущей картине еще и бровь следом за губой. —…вернулся. Черт, я же просил!       Последнюю фразу Никита произносил, уходя в ванную, за аптечкой. Парень явно недоволен своим другом, и вернувшись с аптечкой, не дает ему и слово сказать в свое оправдание: сразу тащит на диван, обрабатывать. И причитает:       — Так ты за этим выходил? Ну да, так бы я и не ПОВЕРИЛ, что такой тихий пацан как ТЫ не ввяжется во что-то! Так трудно было хоть раз меня послушать, Паш?       Павел вздыхает, мучительно закатывая глаза. Вот, вроде бы он и не виноват, а вроде бы Никита и прав. Печально. Но все же, еле как вытащив руку из стальной хватки друга, Вершинин садится на диван.       — Дай аптечку, сам справлюсь… — Тихо бурчит Павел, отводя взгляд в сторону.       — Ну уж нет, молодой человек! — Никита садит к себе на колени Пашу, оправдывая свои действия: — так будет удобнее.        А ведь, окаянный черт, прав был. И лампа светила, как надо. Так что Павлу оставалось только краснеть, но молча сидеть, не двигаясь.       Сказать, что Никите в глубине души нравится наблюдать за румянцем друга, ничего не сказать. Чертовски нравится. Но все равно, он достает вату и перекись, начиная обрабатывать. На периодическое шипение он лишь отвечал тремя словами: «Терпи, сам ввязался.»