Обещай мне, что мы оба выживем.

      — Павел! Да держи ты его нормально!       — Сам держи, ай! Он кусается!       — Аррх, просто у тебя руки из задницы!       — В смысле?! Ты оборзел что-ль совсем?       Мыть щенка они собрались. А как же. У них буквально нет воды, как они себе это представляли? Но, судя по всему, Никита видел выход в салфетках, бутылках воды и тазике. Щенок попискивал и кусался, выражая своё недовольство, но спустя час уже сидел и сушился на коленях Вершинина. Тот ласково вытирал его шерстку, мягко проходился по ушкам и порой позволял себе ткнуть малыша в нос. А одноглазик лишь махал хвостиком, ластясь и дрожа, пока второй парень что-то готовил на кухне. Ну, пытался. Уже давно стемнело, поэтому повсюду были расставлены свечи, какие юноша в маске смог найти по всему зданию. Дверь была любезно подперта комодом из тёмного цвета.       — Спать придётся всем вместе, — как гром среди ясного неба, выносит приговор старший из парней. — Иначе замерзнем к чертям.       — Я отказываюсь, — прокашлявшись, наотрез отвечает Паша, недовольно смотря прямо на собеседника.       — Тебя не спрашивали, — А сам старший из парней уже устраивал место для ночлега.       — Это...       — Паш, закрой рот, — Грубо ругается Никита, не поворачивая взгляда. — Ты хочешь, чтоб щенок замерз?       — Так мне придётся ещё и лицом к тебе спать?!       Остаётся тяжело вздохнуть. Этот упрямец не меняется. Но, кажется, против ничего не имеет, раз спускает с рук животное, хватаясь за края одежды. Вскоре юноша забирается под одеяло, требовательно хлопая рядом с собой. Мол, ну, какого хрена ты там всё ещё торчишь, кусок придурка?       Приходится последовать примеру, уложив следом щенка. А последний же долго ерзал, прежде чем устроиться и тяжко вздохнуть. Никита отворачивается от своего товарища, устраиваясь поудобнее и закрывая глаза. Завтра будет сложный день. А будет ли он вообще? Сомнения опять начинают пробирать, обхватывая всё выше и выше. Они даже не собираются отпускать парня, вплоть до момента, пока его глаза не закрылись вовсе. Он уснул первым. Одноглазый волчонок ещё долго ерзал, пока Павел пытался его гладить. Обида в груди всё ещё теплилась. Теперь он и вовсе потерял понимание. А сюда-то они нахрен приехали? Спокойной жизни здесь не найти. Или этот оболдуй решил поставить город на ноги? Вперёд и с песней. Один. Вершинин в этой лабуде участвовать не станет. Ему что, заняться нечем? Вскоре сон сморил и второго попутчика.       Наверное, ночью просыпался лишь щенок. Протискивался в дыру, которую уставшие парни не заметили, и убегал на улицу. Там он делал свои дела, после чего поспешно возвращался назад. Он хоть и молодой совсем, глупый, но одно понял точно, — матери больше нет. Теперь его семья, — те двое, что постоянно громко кричат и сердятся, но к нему относятся с лаской и уважением. Но всё же, пока была возможность, малыш садился и тихонько скулил, выл. Тоскливо ведь. Хотелось обратно, в дни, когда с волчицей все было в порядке, а они гордо бегали по лесу...       Утренние лучи ударили прямо в глаза. Казалось бы, парни к этому привыкли за все дни в дороге... Но всё равно недовольно заворчали, отворачиваясь от окна. Хотя, встать пришлось. Первым поднялся Паша, возымев совесть. Хотя, тут, скорее, он вспомнил про ответственность за одноглазого щенка. Он ведь явно хочет есть, верно? Поэтому, тихо поднявшись, и ускользнув на кухню, Вершинин стал искать пакеты.       — Че ищешь с утра пораньше, негодник? — голос позади заставляет развернуться. О, а вот и Никита встал.       — Еду. Щенка покормить бы...       — Ты так и будешь звать его щенком? Ему бы имя какое-нибудь. Негоже так ходить, это как...       — Ой, заткнись, — недовольно отмахивается парень, обрывая чужую мысль и возвращаясь к поискам. — И без тебя в курсе. Потом что-нибудь придумаю, понятно?       Пожав плечами, мол, как знаешь, старший из парней уходит с кухни. Найдя нового товарища, юноша осторожно начинает гладить его. Пальцы проходятся по шерсти, оглаживают ушки, мягко трут косточки морды.       «Одноглазые друг к другу       тянутся? Нет, вы, типа, в стаю что ль сбиваетесь?» — в голове опять звучат слова Павла, который, кажется, что-то нашёл на кухне. Он тут же примчался. Вспомнишл дождик — вот и тучка!       — Нашёл еды?       — Да.       Дежурный вопрос. Такой же дежурный, безразличный ответ. Не то чтобы парню было всё равно - скорее, в душе всё также теплились нотки обиды. За то, что его заставили сюда приехать. За то, что от него всё скрывали и недоговаривали. Даже за этот взгляд — прямой и холодный. Он никогда не менялся, не становился мягче. Это убивало внутри любой настрой. Хотелось высказаться на этот счёт, но оставалось лишь многозначительно выдохнуть, мол: «Почему же с тобой так сложно совладать... Ты ведь даже не будешь пытаться измениться».       Отвернувшись, Вершинин медленно приседает. Почуявший еду одноглазый щенок уже ютился у его ног, размахивая хвостиком и поскуливая, вызывая тем самым добрую улыбку. Юноша присел, прежде чем отдать малышу еду.       — После этого собирайся, нужно будет пройтись, — с заметно различимой скукой в голосе все-таки протягивает Никита, отворачиваясь.       — Куда?       —........ — Первое время одноглазый парень хотел отмолчаться. Но не стал, понимая, что сделает лишь хуже. — Надо будет пройтись и посмотреть, одни мы здесь, или..       — Не говори дальше, — голос Павла подрывается. Он дрожит, снизившись до хриплого шёпота. — Молчи, я не хочу слышать то, что ты хочешь сказать. Это делает мне больно.       Парень в маске обернулся, чуть сведя брови вместе. Ему не послышалось? Но, кажется, нет. Голос соответствует парню, что сидит, едва сгорбившись и сжав рукав в руке, сильно сцепив зубы. Взгляд был направлен на щенка. Даже нет.... Куда-то за него, потерявшись в пространстве. Холодный и разочарованный взгляд. Приходится кивнуть, поднимаясь и уходя, но ноги дрогнули, заставляя остановиться и замереть рядом. Стыдно. Стыдно, что пришлось обманом вести его сюда. Постоянно держать за дурака, порой кидая сочувственный взгляд и извиняясь им же. Почему же Паша не пытался разглядеть в одном единственном глазу сожаление? Даже не пытался увидеть, насколько раскаивается его друг. Хочет это слышать, а не прощупывать почву в попытке понять тишину, которую издаёт товарищ. Рядом с ним она явно менялась, приобретая свою форму.       Пальцы опускаются на чужую макушку, успокаивающе потрепав. Они едва путаются в волосах, скользнув по коже головы, пока с уст слетает едва уловимое: «Извини. Это всё для твоего же блага». Несомненно, оно так и есть... Да вот Вершинин не хотел бы такого исхода. Но никто его не спрашивает, ведь рука тут же убирается с макушки, пока Никита уходит на кухню.       Оставшись наедине с размышлениями, Павел долго смотрит, начиная гладить животное рядом. Тот рычит, но от еды не отвлекается.

×××

      Парни молча идут. Никита впереди, держа руку на поясе, а Паша позади, неся в руках щенка и оглядываясь. Знаете, напоминают тех волков. Ну, из четырнадцатой части. За одной деталью — они даже не семья. Можно сказать, что даже не друзья. А точно ли это так? Вершинин твёрдо уверен, что они друзья, но считает, что не сходится во мнении с Никитой. А тот считал же ровно наоборот. Так и живут.       Ходьба долго не продлилась. По крайней мере, пока чуткий слух не уловил звук тормозящих машин, после чего - шаги. Приходится судорожно оглянуться. Никита рефлекторно хватает Павла за руку, рывком подтягивая ближе и кладя руку на плечи. Одноглазый щенок нервно замотал мордашкой, пытаясь понять, что случилось. Да и, честно признаться, светловласый тоже попытался, пока его не воткнули головой в ключицу с фразой: «Молча стой и не дергайся».       Наконец взгляд зацепил круг из людей. Три человека, пара стоит перед ближайшими проулками, преграждая отступление, и один, судя по хлопанью в ладони, позади. Приходится развернуться, чуть стискивая чужое плечо и разворачивая следом за собой. Кажется, парнишка заматерился, но послушно позволил командовать своими движениями, хоть и мог грохнуться. Единственный глаз вперился в улыбчивую фигуру. Костенко.       — А ты, однако, смышлёный малый, — наконец громогласно звучит голос мужчины, пока старший из парней как можно крепче вжимает лбом в своё плечо младшего. Лишь бы не пытался посмотреть. Лишь бы не оглянулся. Пусть стоит и молчит. — Все-таки, пошёл на уступки? Как прекрасно. Ну, давай пацаненка сюда. И иди куда хочешь. Как и договаривались. Теперь он не твоя забота.       Павел шёпотом цитирует: «Как и договаривались»,— попытавшись поднять взгляд, но уверенная рука не позволила. Шёпот дрожал и, возможно, Никита не выдержал бы его взгляда. Разочарованного и разбитого предательством взгляда, через который он попытался бы передать всю ту боль, что ему пришлось испытать за время поездки. Как ведь неприятно...       — Ты сначала докажи, что с ним ничерта не случится, — Парень в маске боится. Это чувствуется по дрожащим пальцам. Паша прекрасно это ощущает своей макушкой, а также плечом, которое он неустанно сжимает. Но голос не дрожит, как и взгляд. Он вообще понимает, что творит? На лице собеседника появляется снисходительная улыбка и удивлённый взгляд, пока брови ползут вверх.       — А ты с какой стати условия ставишь? Твоя задача была привести его, в обмен на свою жизнь. Так что отдавай и катись отсюда, что с ним будет дальше - дело наше. Не твоё.       Зубы медленно сжимаются. Они ни о чем таком не договаривались, но он уже ощущает, как в него разочарованно выдыхают. Хотелось извиниться, много-много раз, ведь Никита понимал, что стал тем, кого есть за что ненавидеть. Он прямым текстом говорил, что всё будет в порядке - а теперь узнаёт такое... Ужас. Самый настоящий!       — Мы договаривались на то, что я его привезу. И всё. А теперь я хочу знать, что с Павлом ничего не произойдёт. Иначе мы можем уехать и вам больше ничего не светит.       Чужой гогот заставляет приподнять брови, пока Сергей хватается рукой за голову. Кажется, никто ничего не понимает, кроме самих подошедших.       — А ты никогда не думал, почему вас не пыталось поймать правительство? Даже на след не выходили. Вы правда считаете, что вы так хорошо прятались? Вздор. Для нас было весело немного поразвлекаться... Ладно, хватит. Давай сюда пацана. Не твоё дело, что с ним будет.       Сомнение и нежелание. Самое главное, что вгрызлось в мозг и не позволило отпустить, пока Павел сам не упёрся в чужие плечи и не шагнул. Сердце дрогнуло, заставляя удивлённо посмотреть на товарища, в надежде не увидеть там презрения. Он правда собрался...       Всё происходит быстро. Передача щенка, который сразу же заскулил... Парень присаживается, попытавшись сделать вид, что завязывает шнурки, но подхватывает земли в руку, швыряя в стоящего офицера.Слишком расслабился. Думал, всё принесут на блюдечке и подадут на чистой скатерти? А вот, закатай губу обратно. Остальные дернулись ближе, но, Вершинин хватает товарища за руку, грубо дернув за собой. Перед тем, как кинуть земли, он и впрямь развязал обувь, грубо швырнув в одного из них. Со вторым ботинком он попытался уже тогда, когда оказались поодаль от преследователей. А парень в маске не сопротивляется, позволяя хотя бы сейчас командовать другу. Щенок перехватывается поудобнее, чтоб не пищал и не выпал случайно.       Приходится достаточно быстро стартовать, спотыкаясь и виляя по переулкам. Сердца стучали как бешеные, но и останавливаться было категорически нельзя, пока парни не нырнули в какой-то заброшенный магазин. Павел был тут же забит в самый незаметный угол, где ему в руки Никита всучил пса и навис сверху, стискивая челюсть и как можно тише вдыхая воздух носом. Странная поза, в которой Паша согнут в три погибели, держит где-то в области живота собаку, локтем одной руки упирается в стену, а второй - в юношу напротив, а сам Никита не лучше — коленом куда-то между чужих ног, второй ногой опираясь через чужую ляжку, руки упираются в стены, а лбом парень ткнулся в чужое плечо.       — Ты че задумал?! — шокированно и горячо начинает шептать Никита, более-менее отдышавшись. — Ты ведь мог...       — А ты что?! — Перебив, не менее разозленно шипит Павел, выписав дежурный подзатыльник товарищу. — Ты какого чёрта вытворяешь? В смысле “мы договаривались”?! Ты ведешь себя очень ужасно, какого хуя ты творишь?!       — Это ради твоей же безопасности, дурья ты башка!       — Ебал я такую безопасность! Слышишь, нет?! Ты мой друг, но решаешь такие вещи так.... Так... Просто! Без моего участия! А может, я не хочу?! — он делает перерыв, сглатывая слюну и выравнивая дыхание. — Может, я и вовсе не хотел ничего спокойного?! Мне было, блять, комфортно, я верил каждому твоему слову, терпел и сносил все твои выходки, старался, как мог... А чем отплатил ты?!       — Попыткой построить тебе спокойную жизнь, дебил! — старший замолкает, медленно сжимая кулаки. — Это ведь страшно, постоянно скитаться не пойми где... Когда тебя на каждом углу могут хлопнуть!       — Да всё равно мне, слышишь, нет, придурок?! Я бы просто хотел продолжить жить и дальше, как товарищи, друзья! Я терпел все твои выходки, повторяюсь, не для того, чтоб потом ты меня взял и бросил таким бесчестным способом!       — Чшш...       Рот прикрывают ладонью, заставляя заткнуться. На улице слышатся голоса и топот. Приходится замереть, пока капелька пота пытливо стекает по лбу. Нет. Не должны узнать. Они сидят так, что их не видно. Лишь сейчас, достигнув полнейшей тишины, Никита замечает вздрагивание чужих ног. Медленно переводит взгляд, пытаясь разглядеть причину. И только в этот момент он видит отсутствие кроссовок. И вздрагивает, раскрывая глаза. Они ведь носились по осколкам... Пальцы вздрагивают, прежде чем скользнуть вдоль ног, и мягко коснуться ступней. Долго ждать не пришлось, и крупный кусок стекла заставляет порезаться, тихо, сдавленно шипя. Но это не останавливает от вытаскивания из ноги. Хотя бы его.       Чужие руки лихорадочно цепляются за одежду, рывком заставляя ещё ближе сжаться в углу. Страх приливал к голове и вискам, заставляя дрожать и задерживать дыхание. Приходится ещё ближе расставить руки, позволяя Павлу держаться за счёт схваченной одежды.       — Обещай мне.       — ??       — Обещай мне. Блять, да просто пообещай мне, что мы выберемся и больше не вернемся, — истеричный шёпот куда-то в ключицу... Как не похоже на этого юношу. На него так давит атмосфера, ломая всю его стойкость? — Мы не вернемся сюда, продолжим и дальше скрываться, продолжим быть друзьями и товарищами, я готов терпеть всё, что придётся... Просто обещай... Мы же оба выживем, да? Никита, не молчи, мы ведь выживем? Почему ты молчишь? Нас ведь..... .... Нас ведь по-любому хотят убить сейчас... Я ведь...       — Да заткнись ты, — остаётся глухо рыкнуть, все-таки аккуратно погладив чужие пряди волос. Как тогда, утром в квартире. — Если сейчас заткнешься - поговорим. Потом. Если сможем.       Старший из них не видел смысла давать обещаний. Он уже знал исход ситуации. Или исходы? Ничерта не понятно.       Щенок на коленях внезапно запищал. Раньше, чем стекло окна разлетелось, пока в чужую макушку влетает нечто.... Тяжёлое. Никита содрогается, теряя знания о том, как нужно дышать и падая обмягшим телом на друга.       — Так вот вы где. Не зря мы прислушались, — в окно показывается до боли знакомое лицо офицера Костенко. Раздражающий тип, который кивает головой на сидящих двоих, мол, вытаскивайте на улицу. — Так уж и быть, один из вас сегодня будет жить. А второй - умрёт. Вы двое.... Вас двоих нельзя было оставлять вместе. Ну и потрепали же вы мне нервы, сукины дети.       Сопротивление бесполезно. Даже еле пришедшего в себя Никиту вытащили на улицу. Под маты, ругательства и прочие непечатные слова вытараканили и Вершинина. Никита жмурился, так как в глазах всё расплывалось. Слова доносились словно из какого-то вакуума. Нужно было сконцентрироваться... А откуда взять на это силы?       Но он отчётливо знал одно — Паша рядом. Он в нужной досягаемости, чтобы его можно было защитить. Сергей опять ходит и толкует какие-то свои бессмысленные правила. Зачем? Они никому неинтересны. Взгляд упал на побледневшего парня рядом. Что он успел прослушать? Ничего не понятно. Но одно можно сказать по его взгляду — это конец.       Вершинин ещё никогда не смотрел на него с такой болью и добротой. Словно пытался высказать всевозможные слова благодарности одними глазами. Но в отличии от него, Никита понимал. Он считывал любое слово с этих глаз, смотрит на побледневшие черты лица.... Это конец. Другой дороги нет. До ушей еле как доходит щелчки предохранителей.       Наверное, это был первый случай, когда он так отчаянно сжимал кого-то в своих объятиях. Ноги не слушались, тело немело, но парень в маске всё равно нашёл в себе силы, чтобы броситься к младшему товарищу, обвивая и скрывая от всех. Спину обожгло горячей болью, заставляя за хрипеть и сжать зубы. Ещё. И ещё. И ещё раз. Никита отчётливо чувствовал, как трясется друг, хватая одежду в руки и сжимая до боли в костяшках... Но не высовывается. По чужим щекам впервые начали бежать слезы, но одноглазый решил этого не видеть. Он ощущает, как руки слабеют. Понимает, что умрёт здесь. Сейчас. Совсем скоро. Несколько ранений дают понять, что нужно сказать всё, что хотел до этого.       — Паша...       — Замолчи! Заткнись! Закрой рот, не трать силы! — он даже не хочет слушать, пытаясь руками остановить кровь.       — Вершинин, я сейчас умру, — голос хрипит, пока чужую одежду, да и кожу, пачкает кровь изо рта. — Что бы ты ни говорил... Я не жалею, что привёз тебя сюда... Спасибо, за проведённое время. Я настолько дорожил тобой и твоим будущим, что даже закрыл тебя сейчас, представляешь?       — Не говори... Береги силы.... Не говори, Никита... Береги силы, — голос опять скатился в дребезжащий шёпот. — Потом... Ты должен выжить, Никита, ты обещал... Ты... Ты обещал мне, слышишь?!       — Ты был мне дорог. Прости, что я решил всё за тебя. Спасибо, что ты нашёл в себе силы терпеть меня.       Светлый взор упал на чужой глаз. Он был прикрыт, но создавал ощущение, что прямо сейчас старший улыбается. Горько, но успокаивающе. Совсем скоро он обмяк, падая замершим телом на друга. Его больше нет. До мозга это доходит не сразу, пока Вершинин стискивает в руках чужую одежду, глядя перед собой. Пустота. В душе лишь пустота.       — Прекрасно, просто прекрасно, — Костенко улыбается, убрав оружие, как и другие. — А я уж подумал, что мне придётся убить тебя, Паша, а не его. Думал, он и вправду трус. Вставай.       Но парень не вставал, продолжая вжиматься лицом в мёртвое тело товарища.       «Ты был мне дорог».       Эта фраза крутилась в голове. Постоянно. Не прекращая. Даже когда труп силой отняли, и подхватили под руки, силой ставя на ватные ноги. Даже когда он попытался упасть, но был упихан в машину. Паша не верил. Он не верил, что его драгоценный, столь дорогой товарищ так глупо умер. В ногах скулил щенок, а взгляд не сводился с окна, пока слезы продолжали молча бежать. Ни единая мышца лица не содрогалась, сохраняя разбитое состояние. Лишь кристально-чистые слезы, так метко падающие на колени, одежду в крови Никиты и руки.       Юноша мягко поднимает щенка, медленно гладя по ушам. Только и может, что сдавленно проговорить:

      «Тише, мой хороший. Всё закончилось. . . Теперь всё закончилось, не плачь так. Мы справимся, щеночек, слышишь? Мы справимся. Я справлюсь. . . Как-нибудь справлюсь без него».