Рождество в Девоншире

Леви проснулся от того, что Сид нетерпеливо тыкался носом ему в ладонь и выразительно сопел. — Ладно, животное… Встаю я, встаю. Видишь? Вылезать из-под одеяла и тяжёлой руки Эрвина не хотелось. После бурной ночи тело приятно ныло. И вообще… Ночью опять шел снег, и весь двор был усыпан белым, как рождественский пудинг — пудрой. Сид долго рылся и катался в снегу, поймал зазевавшуюся мышь и проглотил ее, почти не жуя. — Я так понимаю, сегодня тебя можно не кормить, да? Сид в ответ горделиво тявкнул и стал припадать на лапы, намекая, что ему хочется поиграть. Леви наклонился за снежком и тут же почувствовал, как его повело. Перед глазами на мгновение потемнело, голова стала тяжёлой. Он ещё в день приезда подозревал, что заболевает, но отмахивался от этой мысли. Но теперь стало ясно: ему нужно вернуться в постель. И увы, не для того, чтобы третий раз за ночь оттрахать мужа… Он всё-таки швырнул Сиду снежок и строго сказал, чтобы Сид делал уже свои дела, потому что пора возвращаться в дом. Войдя в прихожую и вытирая от снега собачьи лапы, он услышал доносящиеся из гостиной голоса. Тяжёлый прокуренный бас Кенни и звенящий обманчивым спокойствием голос матери. — Ты бросаешь меня, бросаешь! — бубнил Кенни, когда Леви вошёл в гостиную. Увидев племянника, Кенни тут же попытался привлечь его на свою сторону: — Твоя мать сошла с ума. Скажи ей! — Да заткнись ты уже! — огрызнулась Кушель. — Не сдохнешь как-нибудь. — Да скажи ты ей, мелкий! — Кенни протянул в сторону Леви жилистую руку. — Скажи ей, что она рехнулась. Леви вздохнул. Ему было жарко. Хотелось лечь. Он понятия не имел, о чем спор. Видел только, что мать непривычно взвинчена, а Кенни вот-вот перейдет на нецензурную брань. — Может, расскажете, в чем дело? — Он вздохнул и опустился на диван. — Ты в порядке, дорогой? — Да… Вроде бы… Так что вы собачитесь тут? Повисла пауза. Да вашу ж мать… Взрослые вроде люди… Кушель, наконец, прервала молчание, не глядя на брата и сына: — Я хочу переехать сюда. — Бросаешь меня! — Заткнись, дай ей договорить. — Не в этот дом, конечно, — продолжала она, нервно посмеявшись. — А… Ну, в Эксетер, например. — Ладно, — протянул Леви, не зная, что ещё можно сказать. — Она собирается, а на меня ей плевать! — Да ты задрал уже! Тебе всего пятьдесят! Не сдохнешь как-нибудь! — Мам, это грубо как-то… — Тс! Ты на чьей стороне вообще?! — Ни на чьей. Я не понимаю, что происходит. Он тяжело вздохнул и вытер лоб. — Дорогой… — Кушель села рядом с ним. Дотронулась до его лба. — Господи… Да ты горишь! Иди в постель. — Да, сейчас. Объясните только, что происходит. Мать вздохнула, провела рукой по его волосам. — Пока ничего. Я ещё ничего не решила. Мы вчера гуляли по Эксетеру, и я подумала, что хорошо было бы там жить. Вот и все. Почему бы, собственно, и нет. — Париж тебе чем плох, а? — Да завали ты уже! Всрался мне твой Париж! Чего я там не видела! — А я?! Я один останусь?! — Новую бабу найдешь! — Неблагодарная! Кто тебе ублюдка твоего вырастить помогал, а?! А?! — Ты как моего сына назвал, алкаш?! — Заткнитесь, ради бога… — Леви повалился на диван. — Мам, позови Эрвина? Я сам не поднимусь… Однако Эрвин, разбуженный голосами снизу, уже спускался сам. Он легко подхватил мужа на руки («Очень романтично», — пробормотал Леви) и отнес в их комнату. Леви провалился в тяжёлый больной сон. Несколько раз он просыпался. Снизу доносились голоса: приехали гости. Чья-то прохладная рука легла на его лоб. — Мам, — позвал он, не открывая глаз. — Как ты меня узнал? — Уж лапу Эрвина от твоей руки я отличу… — Как ты, дорогой? — Не знаю… — Мы собираемся обедать. Спустишься? — Я не хочу есть… — Тогда спи… В себя он пришел только к вечеру. Голова все ещё была тяжёлая, двигаться не хотелось. Но он нашел в себе силы принять душ, побриться и одеться. — Так и знал, что ты очухался, — сказал Эрвин, застав его уже одетым. — Это от Лиззи. — Он поставил на тумбочку у кровати стакан с молоком. — Она говорит, что ей помогает. — Тс… У меня непереносимость лактозы. — Ей шесть. — Эрвин улыбнулся и сел рядом с ним. — Как ты? — Не знаю. Лежать надоело. Ненавижу болеть. Лежишь, как дохлая гусеница… Как там? Гости не разъехались? — Нет. Все остаются ночевать. Не знаю, как мы все разместимся… Ужинать идёшь? — Да… Только очень медленно… Помоги? Они спустились вниз, где хозяева и гости бурно что-то обсуждали. Леви с трудом разобрался, кто из вновь прибывших кому кем приходится, и тяжело опустился в кресло. Идея выползти из постели уже не казалась ему такой хорошей, как наверху. Эрвин сел на ручку его кресла и осторожно приобнял за плечи. Насколько Леви смог разобраться, приехал брат Томаса, такой же высокий, но не такой рыжий, его жена, их сын; их родители; какие-то тетки в количестве трех штук. Зашли на огонек еще и соседи, и в гостиной было так людно и шумно, будто в нью-йоркском метро в час-пик. У Леви голова шла кругом, и он облокотился на Эрвина, стараясь при этом не подавать виду, насколько ему плохо. Кушель и Кенни демонстративно не разговаривали. Леви с тоской подумал о том, что их придется мирить, иначе семья просто распадется. Но это может, наверное, подождать. — Ты как? — наклонился к нему Эрвин. — Вроде жив. — Леви изобразил улыбку. — Очень душно. К ним подошла Элиза и забралась Леви на колени. Он растерянно огляделся, но помощи ждать было неоткуда. Эрвин откровенно смеялся над ним. — Ты заразишься, — попытался он вразумить девчонку. — Нет! Ты выпил молоко? — Да, — соврал Леви. — Ты меня задушишь, Лиззи. Эрвин осторожно расцепил руки девочки. — Лиззи, не надо. Леви болен, дай ему отдохнуть, пожалуйста. Эдвина подошла к дочери и увела ее в другой угол, где остальные дети увлеченно разглядывали привезенные тетушками подарки. Леви на мгновение прикрыл глаза, с облегчением думая о том, что можно немного вздохнуть. Но в гостиной было слишком душно. — Хочешь вернуться в постель? — спросил Эрвин, наклонившись к его уху. Леви кивнул и поднялся на ноги. Эрвин поддерживал его под локоть. Когда они уже были у лестницы, одна из тетушек радостно захлопала в ладоши. — О, как мило! Вы стоите под омелой! Леви посмотрел вверх и поморщился. Дурацкие традиции. Он ненавидел целоваться при всех, исключением стала только свадьба. Но Эрвин, конечно, уцепится сейчас за «традицию». — Вы должны поцеловаться, — не унималась тетушка. Все смотрели на них. Черт бы их всех побрал. Леви только вздохнул. Эрвин наклонился к нему и коротко поцеловал его в макушку. — В другой раз, — громко сказал он. — Не будем мучить больного. Он увел Леви наверх и там, в темном углу у их комнаты, все-таки поцеловал, крепко прижав к себе.