Рождество в Девоншире

Весь следующий день Леви пролежал в кровати. Эрвин приносил ему еду, гладил по волосам, спрашивал о самочувствии и целовал. Спать Леви уже не хотелось, и он читал, отвечал на поздравительные сообщения от друзей и знакомых. За окном шел снег. Вечером вдруг завалился Кенни и стал жаловаться на мать. Леви выслушал его, попросил не ругаться. — Оставь ее в покое, а. Кенни потрепал длинные седые волосы и опять стал жаловаться, что его все бросили. — Да завали ты уже, — раздражённо сказал Леви. — Я ж знаю, что ты бесишься только из вредности. Думаешь, мне понравится таскаться к ней сюда? Я вообще не понимаю, чего ей вперлось вдруг. — Всегда была упрямая, как баран. — Да кто б говорил-то. — А что я буду делать без нее, ей плевать. — Продай дом и переезжай вместе с ней. — Я к лягушатникам не поеду! Леви вытер лоб. Дотянулся до стакана и залпом выпил воду. От дядькиной упрямости у него снова начинался жар. — Ты перепутал, — сказал он, — лягушатники — это французы. — Да один хрен, так-то! Скажи ей, чтоб не уезжала, и все! — Ты так боишься остаться один? — спросил Леви, внимательно глядя ему в глаза. — Ничего я не боюсь, — проворчал Кенни. — Это тебе всегда было плевать на нас, вот ты и не понимаешь. — Нихрена себя предъявы пошли! А кто, блядь, за тебя залог вносил, когда ты пьяный машину угнал, чтоб покататься?! Я занимал у половины театра тогда! И ты, блядь, так и не вернул мне деньги, хотя обещал! — Как будто я тебя просил… — Вообще-то, просил! Леви откинулся на подушки. Ему не хотелось ссориться с Кенни. Он устал говорить. Впервые за эти несколько дней сильно захотелось есть. — Короче, так, — сказал он. — Мать пусть делает, что хочет. Оставь ее в покое. Сколько я себя помню, она за тобой дерьмо разгребала и сопли тебе подтирала после всех твоих разводов. Так что не надо тут ля-ля. Техас она всегда терпеть не могла и торчит там только из-за тебя. Ты это лучше меня знаешь. Оторвись уже от ее юбки, блядь. Сдай половину дома, если так боишься быть один. Женись опять. Собаку заведи. Но мать не трогай. Кенни проворчал что-то неразборчиво и удалился. Леви подумал было, что уладил дело, но нет. Минут через пять заявилась мать, и разговор повторился почти точь-в-точь. Мать говорила, что, конечно, не хочет оставлять брата одного, но… — Понимаешь, — говорила она проникновенно, прижав узкую ладонь к груди, — я никогда нигде не была. А тут все такое… Я просто хочу пожить где-то ещё. Может, я потом вернусь… Но Кенни точно никуда не поедет… А ты… (Она потрепала сына по голове.) Ты теперь с Эрвином, и я спокойна за тебя. — Мам, я все понимаю, — осторожно сказал Леви. — Просто это так внезапно… И я все ещё смогу к тебе ездить, пусть и не так часто… Но Кенни ж не привык быть один. Конечно, ему страшно! Разговоры, одним словом, ни к чему не приводили. Каждый стоял на своем, а Леви хотел только, чтобы эти двое нашли уже какой-то компромисс. Когда Эрвин пришел ложиться спать, Леви поделился с ним неприятными мыслями. Тот только рассеянно погладил его по волосам, поцеловал и сказал, что все будет хорошо. Леви не очень был в этом уверен, но немного успокоился. Они долго целовались. — Хочу тебя, — прошептал Леви между поцелуями. И, чтобы у Эрвина не осталось никаких сомнений, прижал его ладонь к своему паху. Эрвин довольно застонал. Леви лежал под ним, вздрагивал от каждого движения. Эрвин был осторожен. Пожалуй, даже слишком. Он двигался медленно и осторожно. Леви вздрагивал от каждого движения, впивался ногтями в его спину. Шумно выдыхал сквозь зубы. Потом они долго лежали, обнявшись. Целовались. Утром оказалось, что снега за ночь выпало столько, что дороги теперь долго не расчистят. Томас собирался свозить детей и жену — и гостей, если захотят — в Эксетер, но планам не суждено сбыться. — Надеюсь только, что никого не убьют тут, — пробормотал Леви себе под нос. Снега, действительно, нападало очень много. Томас и Эди наперебой твердили, что такого снегопада не видели за всю жизнь в Англии. Леви не чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы вместе со всеми, в основном с детьми, лепить снеговика и играть в снежки, и стоял на крыльце, наблюдая за весельем. Эрвин стоял рядом с ним. Сид носился по двору, с головой нырял в снег, ловил брошенные ему снежки. — Если честно, я надеялся, что они все уедут. — Леви положил голову Эрвину на плечо. — Всё-таки не могу я, когда так много людей вокруг постоянно. Даже если я сижу в другой комнате. Эрвин засмеялся и поцеловал его в нос. — Томми сказал, что завтра дороги расчистят. Если хочешь, мы можем уехать… Я имею в виду вдвоем. На сутки. — Хм… — Леви задумался. — Хоть посмотрю, из-за чего мать сюда рвется… Думаешь, это удобно? Они же тоже собирались поехать… — Мы молодожены, нам можно. — Эрвин поцеловал его в щеку. — А тебе тем более. Ты болен. В этот момент мимо них промчалась Элиза и картинно упала, воскликнув, что умирает. — Ты неправильно умираешь, — сказал Леви и сошел к ней. — Вот. Он упал на снег, как подкошенный. — Ты в порядке? — на всякий случай спросил Эрвин. — Не стоит тебе валяться… Леви только рассмеялся. Он смотрел на озадаченное лицо Лиззи. — Я так не умею, — протянула она, и в голосе ее слышны были слезы. — Я тебя научу, — сказал Леви, поднимаясь на ноги. Вечером, перед ужином, Эдвина вошла в гостиную и спросила, сердито сдвинув брови: — Так, и кто научил мою дочь «умирать» каждый раз, когда ей что-то не нравится?! — Это я, — ответил Леви, чувствуя, что краснеет. — Но я не говорил, что это надо делать каждый раз… — Вот чтоб тебя, Леви. Зачем? — Она спросила… Я же не думал, что она будет над тобой издеваться… — Ей шесть! Конечно будет! — Да ладно тебе, Эди, — вмешался Эрвин. — Ей надоест, она перестанет. Хватит бухтеть. — Да ну вас. Помогите с ужином, что ли. Леви вяло улыбнулся и пошел с ней на кухню. За ужином Эрвин снова заговорил о поездке. Ему очень хотелось погулять там вместе с Леви. Томас сказал, что можно поехать всем вместе рано утром, потом Эрвин и Леви останутся там на ночь, можно даже на две, и преспокойно вернутся на поезде или на такси. «Понимаю, что вы хотите побыть вдвоем», — добавил он. Дети ушли спать; в гостиной пили вино и смотрели телевизор, много говорили. — Это что, рождественский выпуск «Доктора Кто»? — спросил Эрвин. — Надо же, выучил. — Леви улыбнулся ему. — Но это старый выпуск… — Почему? — Потому что это Мэтт Смит. — Для Смита у него слишком мало бровей, — сказала Эди. Леви рассмеялся, у Эрвина покраснели уши. — Ты б не смеялся, если бы знал, во сколько мне обходится поддерживать их в приличном виде. — Что за наезды, сестрёнка? — Ну, мне все нравится… — Леви сжал его руку. — Но жаль, что Одиннадцатый вам не родственник. — Вообще-то, родственник, — сказала Эди. — Да ладно?! — Да. Семиюродный двоюродной тетки кузен... Дальняя, очень дальняя родня. — Круто, — сказал Леви. — Так все брови вашей части семьи достались, что ли? — встрял Кенни. Леви не сдержался и заржал. Кушель прыснула. Эрвин насупился. Эдвина похлопала его по плечу. — Что ты паришься, Эви? Мы же просто шутим. — А то ты не помнишь, как меня дразнили, — буркнул Эрвин. — Я помню, — сказал Томас. — Но говорить не буду. — Спасибо большое, конечно. Но я-то помню, что эту кличку придумал ты. — Мне уже интересно, — сказал Леви. — Шепнешь потом. — Нет! Я не… Это вышло случайно! Я просто сказал, и все… Ох! Я же не думал, что… Ты что, все эти годы на меня за это злился?! — Нет, конечно. Но это факт. Ты ляпнул, все подхватили. — Ладно тебе, дорогой. Если тебе будет легче, то я коротышка-еврей с матерью-одиночкой, а ещё гей. Мне даже кличек не придумывали. Сразу били. — Я тоже был коротышкой, — признался вдруг Томас. — Лет до пятнадцати я был Эди по плечо. — Вот чего ты тупил столько лет… — рассмеялась Эди и поцеловала мужа. — А ещё я рыжий. — Короче, школа — ад, — подытожил Леви. — Дорогой… — выдохнула Кушель. — Да ладно, мам. Дело давнее. — Он мне жаловался, — сказал Кенни. — Кто его драться учил, по-твоему? — Обязан по гроб жизни… Вино кончилось, пришлось разойтись спать. — Ну что, едем завтра? — спросил Эрвин, когда они остались одни. Он взял телефон. — Ищу жилье? — Ищи. Надеюсь, не заболею опять… — Я прослежу.