У этого мира меня забери...

А за горами, за морями, далеко Где люди не видят, и боги не верят. Там тот последний в моем племени легко Расправит крылья — железные перья И чешуею нарисованный узор Разгонит ненастье воплощением страсти Взмывая в облака судьбе наперекор Безмерно опасен, безумно прекрасен. И это лучшее не свете колдовство Ликует солнце на лезвии гребня И это все, и больше нету ничего — Есть только небо, вечное небо.

Мельница «Дракон»

Утро было пасмурным и холодным. Ветер ледяным дуновением ворвался в Облачные Глубины. Высокий, стройный и необычно красивый юноша стоял возле кромки вод ледяного источника. С его длинных чёрных волос стекали струйки холодной воды, а на бледных устах застыла добродушная улыбка. Однако в карих глазах молодого человека застыла тревога. — Цзэу Цзюнь, Вас срочно зовёт Ваш дядя, — молодой адепт явно бежал, поэтому говорил запыхавшимся голосом. Хоть бегать в Гусу запрещалось, но, видимо, дело было действительно срочным, раз адепт решил нарушить правила. Он был взволнован ещё и тем фактом, что мог прервать омовение благочестивого человека, но на его радость Лань Сичэнь уже закончил с водными процедурами. Лань Хуань, едва услышав, что зовёт дядя, резко рванул с места, откинув назад ещё мокрые волосы. Он помнил, что дядя его был болен последние несколько дней, поэтому и волновался и сразу откладывал все свои дела, когда тот требовал племянника к себе. Это было необычно для самого юноши, однако он чувствовал, что так нужно, так он должен поступать. Лань Сичэнь без стука вошёл в светлые покои своего дяди, однако Лань Цижэнь либо не заметил этого, либо решил сделать вид, что не заметил. — Дядюшка, Вам стало хуже? — обеспокоенно произнёс парень. Мужчина нахмурил свои брови и морщинка, которая давным-давно залегла на этом бледном челе сделалась намного темнее и глубже. Он хотел было что-то сказать, но не смог. К своему рту он поднёс кулак и зашёлся в приступе кашля. Кашель был глубокий и громкий, срывающийся на какое-то подобие рыка. Однако, когда приступ прекратился, Лань Цижэнь всё же смог ответить племяннику. — Нет, всё в порядке. Однако я не знаю, смогу ли провести обряд смены, который должен состояться завтра. — Вам не стоит вставать с постели ещё три дня. Так сказал лекарь, — отрезал Лань Хуань. — Возможно, нам стоит отложить его до Вашего выздоровления. Хоть мы и немного нарушим порядок, однако не думаю, что Ванцзы и его наставница будут против. Всё же живой жрец, как мне кажется, важнее обряда. Лань Цижэнь опять нахмурился, однако перечить ему не стал. Глубоко вздохнув, он вновь зашёлся кашлем. Ему стало казаться, что он сейчас выкашляет свои лёгкие, настолько болела его грудная клетка. Кашель царапал горло, заполнял рот горькой мокротой и вызывал приступ тошноты. Лань Хуань тут же поднёс мужчине стакан воды. И когда приступ закончился, то Цижэнь выпил пару больших глотков, после чего стал дышать спокойнее. — Если я не оправлюсь в ближайшие три дня, то тебе придётся самому проводить обряд, — голос его был сиплым, а слова произносились с трудом. — Что? — искренне удивился Лань Хуань. — Но я ведь ранее никогда не проводил никакие обряды. — Придётся, — отрезал Цижэнь и потом махнул племяннику рукой, давая понять, что тот должен покинуть его покои. Лань Сичэнь с огромным грузом на сердце уходил от дяди. Ему не хотелось оставлять больного одного, однако противиться воле старшего он не мог. Может, оно и к лучшему, но, будь он ближе, было бы спокойнее, но, скорее всего, больнее. Видеть, как ослабевают с каждым днём каналы жизненной энергии «старика» было тяжелее, чем самому овладеть искусством жреца. Боль затаилась только тогда, когда Лань Хуань вошёл в библиотеку и стал изучать трактаты по проведению обряда смены. К сожалению, он уже сам принял тот факт, что обязанности жреца придётся выполнять ему самому.

***

*** Лететь… Подружиться с ветром, стать ему другом, братом, им самим. Слиться воедино и податливо двигаться в такт каждому его капризу. А иногда сопротивляться, проявлять характер, подниматься выше или же наоборот опускаться почти к самой земле. Вэй Ин явно чувствовал это когда-то, но сейчас, стоя с закрытыми глазами посреди поля, не мог вернуться в реальность и опуститься с небес на землю. Там было хорошо и свежо… Там была свобода. Вэй Усянь всегда считал полёт самым свободным видом движения, хотя и ума не мог приложить, почему. Возможно, когда-то Цзян Чэн катал его на своей спине, поэтому предвкушение полёта окрыляло и заставляло чувствовать себя свободнее. Он несколько раз думал, что сможет сам перевоплотиться, однако вовремя осознавал, что, пока он не пройдёт стадию чешуйчатой «маски», не видать ему полётов, как своих ушей. Лань Ванцзы безмолвствовал целый день и ночь, однако, на его удивление, Вэй Ин тоже не был особо разговорчив в этот день. Он понимал, что его другу, а именно им Вэй Ин считал Лань Чжаня, нужно настроиться и восстановиться до конца. Ведь перевоплощение в дракона произойдёт только тогда, когда дух и тело обретут гармонию. И Вэй Усянь помнил, что Ванцзы для обретения гармонии требовалась тишина. Они остановились на ночлег в поле, где кроме них не было ни одной живой души. Даже мыши и птицы не нарушали почти мёртвую тишину поля. Только ветер. Но ветру можно, ветер друг драконов. Раньше Вэй Ин не понимал, что ветер может говорить, что его можно увидеть, потрогать, отдаться ему без остатка. Ветер говорил с ними, с юными драконами, звуками листвы недалёкого леса, шумом и свистом в пустых и полных колосьях пшеницы. Он шептал мягко, а голос его был тихим и подбадривающим. «Всё получится…» — едва слышно доносилось до ушей драконов. И Вэй Ин улыбался такому прекрасному шёпоту. Он начинал верить в то, что им удастся победить, что письмо будет доставлено вовремя, что они сами долетят в Гусу в срок. Вера была призрачная, но такая прекрасная и нужная, что улыбка не сходила с тонких уст Вэй Ина. Лань Чжань видел эту улыбку и сам хотел улыбаться. Наверно, он и улыбался, только по его лицу этого не было видно, лишь уголок губ дрогнул на мгновение. Он тоже слышал ветер, но такой радости сейчас ему это не приносило. Камень беспокойства на сердце всё же был сильнее любого шёпота ветра. Он боялся не успеть, боялся, что не сможет защитить дорогих себе людей. Он чувствовал себя ничтожно слабым после падения. Но несмотря на это, в апатию он не вдавался, лишь привычно молчал, размышляя о семье. И вот наступил новый день. Вэй Ин всё так же слушал ветер, готовился к полёту, хоть и не на своих крыльях, а Лань Чжань почувствовал, что сегодня готов. Готов ко всему, что может только случиться, даже к самому худшему, но в сердце была надежда. Она не умирала до конца. И не должна была умереть. Его семья всегда чтила традиции, но именно сегодня он надеялся, что что-то пойдёт не так, что они вдруг решат перенести обряд на другой день из-за каких-то форс-мажорных обстоятельств. И тогда он успеет сам, успеет сделать всё так, как нужно. И Дракон Солнца встретится с ним, уже достаточно окрепшим для сражения. Он впервые в жизни надеялся, что его семья нарушит правила. — Я готов, — тихо произнёс Лань Ванцзы, обращаясь к Вэй Ину. Тот резко распахнул свои серебряные очи и довольно улыбнулся дракону. Лань Чжань глубоко вздохнул, расправив руки в стороны. Кожа его вдруг загорелась сначала адской болью, а потом засветилась белым сиянием, настолько ярким, что Вэй Усянь отвернулся, чтобы уберечь своё зрение. К боли преображающейся плоти Лань Чжань смог привыкнуть за долгие годы, поэтому для него она уже не казалась такой адской, как когда-то в юношестве. Но сегодня было больно. Он и сам не понимал, почему вдруг, но из горла его едва ли не вырвался крик, а из правого глаза покатился одинокая слезинка. Когда метаморфозы с его телом закончились, он своими золотыми глазами стал просверливать Вэй Ина. Тот изумлённо смотрел на прекрасного серебристо-белоснежного дракона. Дракона Облаков и Льда, как будто сотканного из снежинок Лань Чжаня, и не мог удержать вздоха восхищения. — А у меня попа заболит, когда я буду сидеть у тебя на спине? — с серьёзным видом спросил Вэй Ин. Лань Чжань никак не отреагировал, а лишь наклонил свою шею, чтобы его попутчик смог забраться. Как только Вэй Ин перестал крутиться на его хребте, а руками обхватил тонкую шею, Лань Чжань взмыл в небеса. Вэй ин с воодушевлением вдохнул холодный воздух. Полёт. Свобода.