Двадцатое счастье

      Я думаю, что многие находились в таком состоянии. Когда не хочется чего-то определённого. Ты сидишь один, смотришь в одну точку и не думаешь ни о чём. Многие говорят, что это невозможно. Мол, даже когда пытаешься ни о чём не думать, в голове бьётся мысль: «Не думай». Но это бред. Ты неосознанно, не специально выкинул из головы всё, что тревожит, волнует, заставляет нервничать, да и просто — бесит. Но это ужасное состояние. Когда голова пуста, в ней достаточно места для любой, даже самой сумасшедшей мысли. В такой момент — момент одиночества — даже бредовая мысль кажется правильной, единственной — спасающей. Той, которая вытащит тебя, даст надежду. Но как правило, такая мысль является последней. Сложно не поддаться ей, отбросить её, очистить от неё разум. На мой взгляд — это и есть безумие. До него каждого из нас отделяет буквально пара шагов.

***

      Любой и каждый, хоть раз в жизни, ощущал потерянность. Я не стала исключением. Я чувствовала себя ненужной, брошенной, отвергнутой всем миром — мусором. А не лучшие внешность и фигура только способствовали мыслям о собственном ничтожестве. «Никто не идеален» — так все говорят. Но вот убеждают ли они в этом тебя, или доказывают что-то себе — никто не признается. Люди всегда врут. Постоянно и безжалостно. Верит ли хоть кто-нибудь в эти слова? Ответ прост: нет. Никто. Абсолютно никто. Это просто устойчивое выражение — фразеологизм. Он просто есть, существует. И никто не осмелится спорить с ним, попытаться опровергнуть. А зачем? Ведь, действительно, идеальных людей нет. Есть идеалы, принятые обществом — хотя бы, те же самые актёры, модели с обложек журналов. Есть стандарты красоты, к которым стремятся все, без исключений. Даже я в своё время занималась этой чушью. Читала советы в интернете, листала глянцевые страницы еженедельников, сидела на «супер-пупер-рабочих» диетах, следовала этикетам, которые чуть ли не были использованы во дворцах. Делала всё, чтобы сделать из себя девочку-пай. Боролась со своим характером, что был далеко не уровня «леди». Но такое поведение длилось недолго — лишь пару месяцев. Я ненавидела свою жизнь. До сих пор ненавижу. И ведь всё это я творила не для того. чтобы найти своего прекрасного принца, сесть позади него на лошадь ускакать в счастливое будущее. Далеко не для этого. Я просто хотела нравится, для начала, хотя бы себе. Ещё одно из людских выражений, наверняка придуманное какой-нибудь красавицей писанной: «Тебя не полюбят остальные, пока себя не полюбишь ты сам». А за что мне было себя любить? Не за что. И это убивало. Как бы я не старалась — всё шло коту под хвост. С каждым днём, с каждым часом, любая пришедшая на ум идея принималась в штыки. Мне казалось, что всё становится бессмысленным. Таким же безнадёжным, как и моё никчёмное существование. Всё было потеряно. Собственная ненужность угнетала всё больше. Мысли о смерти всё чаще приходили в гости, а глупый мозг с радостью поил их чаем. Я закрылась. От друзей, которых и было три калеки с половиной, от сестры, от родителей — от всего внешнего мира. Одиночество стало спутником жизни, тишина — верной подругой, а зеркало — заклятым врагом. Комната была тюрьмой и спасеньем.       Со временем, начала надоедать даже эта атмосфера. Перспектива быть по жизни в клетке не казалась уже такой радужной, одиночество угнетало, а тишина начала казаться самым громким и противным звуком во вселенной. С каждой минутой она давила на уши всё сильнее, начинало казаться, что даже мозг уже скоро взорвётся. Но мысль о собственной ненужности всё также была тенью. Хотелось что-то изменить, как-тот улучшить свою жизнь. И я вспомнила о своих друзьях, которым не раз помогала — единственные люди, которые просто с тобой общались. Но, как выяснилось, я им тоже уже не нужна. У них новые знакомые, любовь, радости и прелести жизни — самый смак юности. С младшей сестрой говорить о том, чего она, скорее всего, не испытывала, да и, в принципе, не поняла бы, не было толку. А родители — они такие родители. «Ты плохо ешь, пересмотрела своих ужастиков, и, вообще, компьютер всему виной». Каждый из их ответов и предположений знаешь уже наизусть, их суровые лица уже заведомо видишь в голове. Даже не знаю, сколько бы ещё продлилось столь бессмысленное существование.

***

      Крики. Шум. Сирена и её вой. Толпища людей. Невероятная суматоха.       Парень подлетал к самому центру сгустка людей, удивляясь. Улыбка, что буквально пару минут назад освещала его лицо, резко сползла. Пальцы рук несдержанно впились в нежную плоть ладоней, а зубы сжались до скрежета. Сейчас он напоминал хищника, готового обороняться, прыгать и нападать на любого, кто только шелохнётся. «В чём причина? Почему нет света? Я не понял! Это девчонка, что.?»       Подлетев максимально близко к безжизненно остывающему телу молодой девушки, парень не выражал эмоций. Все мысли в его голове путались, ерошились, заламывались, но не хотели складываться в единую кучу. После, осознав, что его тут не ждут, он с безразлично стальным лицом развернулся, чтобы улететь, как можно дальше отсюда, обратно в свой город, свою комнату, всеми фибрами души подготавливаясь к ссоре с Нейлсом, который, скорее всего, совершил непоправимую ошибку. «Твою ж, теперь проблем с отцом не оберёшься. И на кой чёрт я всё это затеял. Делать мне, что ли, нечего?»       Его никто не видел. Как и побелевшие костяшки рук, горящие красным огнём пальцы и опущенную голову. «Блять, а ведь я даже не знаю, как она выглядит. Сколько ей? 15? Лори, кажется…» С этими мыслями он резко развернулся обратно, чтобы хотя бы увидеть её лицо. Мягкие черты; милые, уже мертвенно белые, немного пухленькие щёчки; неподвижно замершие веки. «Какого цвета у неё глаза?». Он уже не узнает. Ему не грустно, не печально, ему всё равно. Заботят лишь предстоящие проблемы в родном городе. Вновь подлетев к тому месту, он вдруг понял, что свет есть. Маленький, безнадёжно маленький, но он есть. «При достаточном стимуле, его можно распылить, если бы только…»

***

      Толпа расступилась перед вышедшим из-за грузовика парнем, лет 18. Роль испуганного и панически неуравновешенного ему очень шла. Медленно переставляя ноги, одну за другой, он протянул перед собой сильно трясущуюся руку, пытаясь как можно дальше вытянуть пальцы. Заметив, что люди расступились вплоть до самой девушки, парень ринулся к ней, падая на колени, приземляясь аккурат в лужу крови, что одна беззаботно, безмолвно, тихо и без суеты, присущей её окружению, вытекала из головы девушки. Собрав все силы, уходящие на сдерживаемый смех, в кулак, он, что есть мочи, завопил: — Лори, нет! Прошу тебя, не оставляй меня, что я скажу нашим родителям. Как ты можешь?! Нет, Лори, прошу тебя, открой глаза. Как я буду без тебя?! Ну, родная, вставай, пойдём домой, чего же ты? — всем казалось, что это, действительно его.? — Молодой человек, извините, вы знаете эту барышню? Кем вы ей приходитесь? — отмерев от статуарного состояния, к месту, где разворачивалась трагичная сцена, подошёл фельдшер. Сквозь толстую оправу очков, он смотрел своими пристальными, но уставшими глазами. Может, ему было правда жаль такую молодую девушку, но она была уже мертва, поэтому сокрушающегося парня над её трупом, ему было более жаль. Издержки профессии, так сказать. Спасай тех, кто нуждается в спасении, тратить силы на мертвецов — нет смысла, они в этом не нуждаются. — Д.да, это моя се-естра Лори — всхлипнув для убедительности и подняв свои неестественно молоковые глаза на мужчину, парень ещё раз взглянул на девушку, а потом, словно что-то осознав, кинулся в ноги к врачу, неразборчиво бормоча просьбы о спасении, о том, чтобы, как можно быстрее, их двоих доставили в больницу. — Секундочку. Назовите полное имя девушки, — поправляя указательным пальцем очки на переносице и принимая блокнот с ручкой от другого медицинского работника, спросил мужчина. Что-то ему казалось неправильным, как будто, нереальным. Но из-за бессонной ночной смены, да и загруженной недели, в целом, пазл отчаянно не складывался в голове. Решив плюнуть на эти детективные расследования, он приготовился просто слушать, записывать и соболезновать. Может быть, позже, утешать и подавать платочек. Если всё станет хуже — звать коллег с дозой успокоительного. — А, эм, она. Имя?.. Элеонора? — ответ сквозил вопросом и неуверенностью, как сито на вершине Эвереста. Роль, ролью; образ, образом, а вот сценарий изначально не планировался. Нужно было срочно сесть в машину, пока не стало ещё слишком поздно. «До чего же люди медлительны. И мужик какой-то недалёкий. Такое чувство, как будто он пришёл косплеить не выспавшегося зомби-доктора. Что за народ? Эх, дядечка, знать бы тебе сейчас, кто я-я-я-я, ты бы сейчас не был таким нерасторопным. Эх, а скажи я тебе, что в моих силах спасти её-о-о-о. Ну, пока что. Но если вы — тупые остолопы — продолжите медлить — она не жилец, а мне пиздюля от отца. Ёпт, так сложно понять мои чувства?! Я ж итак из себя всю влитую в организм утром воду только что выжал, и глаза сделал краснее, да я весь облик создавал жалким и просившим помощи! И для чего?! Чтобы ты сейчас очки свои поправлял?!». Ладони вновь свернулись в кулак, бушующий внутри огонь наревелся вырваться наружу. Он не любил ждать. Ой, как не любил. Лишь понимание того, что люди не возрадуются появлению огня на теле другого, якобы, человека, останавливало его от сброса барьера силы.       Фельдшер с ещё большим подозрением взглянул на юношу, чьи глаза забегали из угла в угол, а всё тело невероятно сильно напряглось. Это было довольно странным поведением в сложившихся условиях, тем более, в данной ситуации. Но списав всё это на счёт нервозностей и стресса, а в частности на своё безгранично дикое желание вздремнуть, он кривым, неразборчивым подчерком написал имя. Решив не спрашивать фамилию и возраст, подумав, что это ненужная информация о мертвеце, удалился, прикрывая рвущийся от зевка рот ладонью.       «Ох, мать, пронесло. Я уж думал всё — приплыли наши городские по Нилу на телеге. А девка то гаснет. Что ж они стоят то? Ну, тащите девчонку то. Желательно, вперёд ногами — так прикольнее выглядит. Эх, сюда бы четырёх негров и гроб — я б поржал».       Настроение неумолимо росло. Казалось, что даже близкая кончина девушки не могла его огорчить. По сути, так оно и было. Она ему никто, а, значит, и плевать на исход её мучений. Однако, повеселиться хотелось. Да и что-то подсказывало, что с этой девчонкой будет весело. На минуту подумав, что он просто гений мысли, парень развернулся к машине скорой помощи (которая работала, как обычно, медленнее некуда) и, драматично топнув нагой, закатил глаза и заорал: — Вы когда сестру мою в больницу повезёте? Что вы стоите? Ей помощь нужна! — как будто и не потратил сил на предыдущую истерику. «Я чот не понял, они хотят её на улице, как музейный экспонат оставить? Хах, а почему нет? А людишки вокруг за туристов сойдут. Навешаю лапши на уши, что это — реинкарнация Екатерины II, пусть себе охают, да ахают. Начать, что ли, деньги уже с них собирать? А то, что они без дела стоят? Зырить — зырят, а денег в козне моего кармана — не прибавляется. И где справедливость?! Алё, гараж, это зрелище вам я обеспечил! Так. Стоп. Что-то меня не туда занесло. Не-не-не, так не пойдёт. Мне срочно надо уединиться с ней. Если я сейчас подниму её тело на руки и понесу в тёмный переулок — будет слишком палевно?»