Двадцатое счастье

30 апреля, вторник. 2019       Разочарование. Обжигающее и колючее, как ветки шиповника; как морозные узоры на стёклах; как горячая вода по замёрзших стопам; как резкое прерывистое дыхание после пробежки, внезапный укол сердца. Думаю, каждый хоть раз испытывал это чувство.       Мы разочаровываемся каждый день. Плохая погода, недоваренный кофе, больнючий удар мизинца об ножку стула — всё это не радует. Да, это мелочи, несильно влияющие на настроение в целом. Разве это разочарование? Но капля за каплей, и даже незначительная мелочь становится такой обидной и досадной, ненавистной и угнетающей, что хочется выть. Безнадёжно, протяжно, и невероятно тоскливо. Одиноко…       Постепенное разочарование в окружающих вещах, обыденности, повседневной рутине, близких… и жизни приводит к полному отчуждению. Привычное окружение начинает раздражать, появляется желание что-то изменить, но сил не хватает. Только тогда замечаешь, как устал от всепоглощающей тоски.       Думаю, самое ужасное разочарование человек испытывает в своей судьбе. Мы не раз задаём вопрос в пустоту: «Почему я?». Изо дня в день: «Почему?». В голове огненными буквами пылает одно единственное слово: «Несправедливо».       А ведь по началу боишься разочаровать всех ты сам. Увидеть недовольство в глазах окружающих, осуждение в глазах родных, и, что ещё хуже, безнадёжность по отношению к тебе в глазах любимых, тех, кого сильнее всего на свете боишься лишиться — кажется самым ужасным в этой жизни. Ты настолько углубляешься в собственное идеализирование, что в упор перестаёшь видеть ошибки этих нужных людей, а если и видишь, то напрочь молчишь. А зачем говорить? Человек и сам со временем поймёт, что ошибался. Если не учится на своих же ошибках, то не принимает опыт совсем. И это печальнее всего. Если указать человеку на его недочёт, он лишь понастроит на тебя обид, но не ринется её исправлять, так как сам считает свои действия нормальными. Он поймёт и примет свою ошибку только тогда, когда будет уже слишком поздно её исправлять. В этом вся суть человеческой души.       Когда же приходит осознание, что это не ты всех разочаровываешь, а тебя всё и вся? Наверное, в тот момент, когда ты на грани. Когда силы иссякают окончательно, и нет ни их, ни желания что-либо исправлять. Эта пустота — она разъедает тебя изнутри, прожигает кости, проникает в каждую клеточку. Удары сердца начинают казаться маятником, отсчитывающим минуты до срыва в бездну.       Становится совершенно плевать на то, что о тебе думают окружающие, близкие, родные, те самые люди, ради которых ты лез из кожи вон. А было ли это вообще для них нужно? Быть может, они даже в упор не видели всех твоих стараний, убеждений, целей… страданий? Было ли им дело до тебя? Было ли им это нужно? Нужен ли был им ты?..

Нужна ли была я?

***

      Почему-то именно сегодня мои мысли о никчёмности разом все вылезли наружу. С самого утра льёт дождь — моя любимая погода. Завтра выходной. Но это будет завтра. Сейчас, поднимаясь с кровати, я осознаю, что пропадает завтрашняя тренировка, в связи с праздником — день Труда. Отлично, настроение с нуля упало до минус тысячи. Но предчувствие чего-то непонятного перекрывали расстройство от только что открытой для себя новости.

***

      Комната, сплошь усеянная игрушками. Плюшевые медведи, зайцы, еноты, кенгуру, коты, собаки — всего не перечесть. Посредине комнаты стоит диван, покрытый красным махровым пледом. Обилие подушек, усеянных не только на ложе, но и вокруг него, поражало. Короткий стук и в чуть приоткрытую дверь входит светловолосый мужчина, лет тридцати. Словно выгоревшие на солнце, блёкло-медные волосы, собранные в низкий хвост, волнами завились вслед за статной спиной, облачённой в длинный белый камзол, с голубой окантовкой. Зелёные глаза на овальном, точёном лице, распыляли спокойствие на мили перед собой; в полумраке, царившем в комнате, они горели, словно малахит в пылающем огненном чреве. И лишь губы, сжатые в тонкую линию, выдавали напряжение. — Докладывай, что узнал? — внезапно возникший голос, прорезавший тишину, был бархатным, юношеским, явно только после ломки. Приказной тон вводил в некий транс. Не ужаса, нет. Это было нечто обволакивающее, но не нежное; заставляющее выполнить сказанное, но не подчиняющее. — Лара, 15 лет. Занимается волейболом. Почти закончила музыкальную школу по специальности: фортепиано. Поёт, почти отлич… — — Боже, Нейлс, почему ты такой зануда? Вот скажи мне: нафига ты мне рассказываешь левую и ненужную информацию? Тебя что, конспектировать главное в школе не научили? — перебил юноша вошедшего, у которого голос был явно старше, более грубым и низким. — Но, Господин, это очень важная информация. — в растерянности проговорил Нейлс. — Ай, говорить с тобой бесполезно. Всё, я решил. Это будет она! — торжественно, с некой гордостью проговорил бархатистый, умиляющий голос. — Но, — однако начавшего вновь говорить Нейлса никто уже не слушал — тёмным вихрем мимо него пролетел подросток. — Стойте! У неё ещё есть время! — отчаянный голос лишь прорезал пустоту. Напущенное спокойствие, напряжённость в губах, зажатые скулы — рассыпались в одночасье. Поднятая рефлексом рука кистью захватила только воздух и с шелестом ткани хлопнула по бедру. Вместе с хлопнувшей дверью в бессилии закрылись малахитовые глаза.

***

      Шваркая, ноги вышагивают нервный марш по шершавой поверхности асфальта. Мысли где-то далеко. Снова заморосил недавно прекратившийся мелкий дождик. Капельки, словно маленькие кристаллики аквамарина разбивались о камушки, разбросанные по дорожке. Казалось, этот звон расщепляющейся воды был громче любого звука в округе: гула людей, скрипящих тормозов машин, тарахтения старых, побрякивающих копеек, зарождающегося вдалеке шипения грома, шелестения собственных шагов. Чистота этой предмайской капели как ненавязчивая игра незатейливого музыканта. Кап-кап… Что он пытается донести своей музыкой, что хочет услышать в ответ? Нужен ли он ему?       Я люблю дождь. Каждой клеткой своего тела. На дух не переношу людей, утверждающих, что дождь нагоняет тоску. Что за бред? Также ненавижу тех, кто говорит, что любят дождь за его одиночество. Разве он одинок? Дождь — сам по себе сборище множества капель. Огромная семья.       Как прекрасен звук дождя! Поистине, прекрасный концерт природы. Но почему-то именно сегодня даже миниатюрные капли, скатывающиеся по лицу, ключицам, не могут хоть немного просветлить туман, лежащий на моей душе. Что за чертовщина? От досады начинаю кусать губы, уже не замечая навязчивого привкуса крови во рту. Агрх, чёрт, как же бесит!       По собственной тупости, даже не замечаю, да и не слышу, грохота грузовика, летящего по дороге. Каким-то образом оказавшись посредине дороги, я вижу, как он несётся прямо на меня. Мне даже кажется, что я вижу расширившееся в ужасе глаза водителя. Усмехаясь, думаю о том, что, если выживу, ни в коем случае не буду винить этого мужичка. Не дрейфь, товарищ, я тебе ещё «спасибо» скажу. Что я чувствую в этот последний в своей жизни момент? Да ничего. Абсолютно. Лишь жалею, что утром маму не встретила в доме. За свою коротышечную жизнь я не добилась ничего, ни к чему не стремилась, а если и пыталась изобразить заинтересованность — сомневаюсь, что на неё кто-либо покупался. Обидно уходить вот так, но… Лучше рано, чем поздно. И плевать, что говориться совсем не так.       Удар. Звон разбившего стекла. Кажется, кто-то кричит. Ой, точно же, это мой крик. Странно, почему не больно? Дышать трудно — чувство, словно меня переезжает танк своей длинной, плоской, бесконечной гусеницей. Боли, как таковой, нет, но эта слабость, разъедающая каждую нервную клетку, все кожные ткани и покровы, добираясь до костей, она ужасна. Смерть — это тяжело, но жить — в десять раз труднее. Я слышу, и мысленно представляю, как кто-то прыгает вокруг меня, дрожащими руками пытаясь набрать номер телефона скорой. Знали бы вы, дорогие мои односельчане, что помощь мне несильно то и требуется. Нет, конечно, сама справляться я не собираюсь, да я и, в принципе, ничего делать бы на вашем месте не стала. Что вы хоть? Всю сноровку растеряли. Доставайте живее телефоны, включайте прямые трансляции, скорее пишите в социальные сети, что вы казались на месте происшествия трагедии, ну же! Единственное, в чём преуспевает наше поколение. Я не осуждаю, уже не имею на это права. С этой минуты — я мертвец, отныне не являюсь членом общества, а значит — и мысли свои выказывать не имею права.       Бедная моя мама, у неё же, кроме меня, никого нет. Как она будет? Я знаю, что руки она на себя не наложит — она сильная — справится. Я уверена.       Думаю, все моей смерти радоваться будут. Особенно, одноклассники. Хотя, они потеряли грушу для «битья» — на ком же они теперь будут отрабатывать свои грубые оскорбления? Мда, не позавидуешь им. Но что поделать, все мы однажды теряем свои игрушки. Странно называть себя неодушевлённым предметом, тем более, находящемся в чьей-то власти. Что-то я, вместе с жизнью, всю гордыню растеряла.       Все мысли в голове становятся ватными. Единственное — кажется, я слышу вой сирены. Хах, наверное, пожарные приехали. Интересно, а что и где горит?..