quiero para ti, sobre ti y contigo

      Игорь отстукивает напряжённый ритм пальцами по рулю, стоя на парковке у стадиона Динамо, чтобы обзор на автобус сборной был прямо как на ладони, а его машина удачно располагалась в тени, и поглядывает на приборную панель, отмечая, что время давно перевалило за полночь. Он скоро ёбнется от ожидания, что можно делать там столько времени? Опять что ли с кем-то сцепился языками? Хотя, блять, Артём, конечно, если заведётся, его хрен заткнёшь, но из-за него вся сборная не будет сидеть и ждать, пока Его Величество начешется языками и соблаговолит съебнуть на базу. Игорь ещё раз проверяет телефон — до него Артём тоже, очевидно, пока не добрался, ни в одном из мессенджеров пока нет кучи сообщений с разницей в несколько секунд, наполненных эмоджи, стикерами и просто дзюбовскими орами, как это обычно бывает после победы. Провалились они там или что?       Наконец, ещё минут через десять-пятнадцать, из дверей показываются первые люди, упакованные в тренировочную форму российской сборной, поэтому Игорь снова хватается за айфон и даёт вызов, и Артём, как раз в этот самый момент появляющийся на парковке, суёт руку в карман и, коротко взглянув на экран, отвечает:       — Слушаю тебя, ми амор, — он явно в прекраснейшем расположении духа, но Игорь всё равно закатывает глаза, спасибо хоть не назвал по имени, потому что, если честно, хочется, чтобы как можно меньше народу знало о том, кто собирается увести капитана национальной сборной прямо у команды из-под носа, слишком много теперь там людей, которых Игорь знает исключительно на уровне привет-пока, происходящих во время матчей российского чемпионата и, ну совершенно, не хочет ставить их в известность о том, что он вот так, без явных на то причин, просто может взять и увезти Дзюбу в неизвестном им направлении, да и перед тренерским штабом и персоналом тоже не хочется светиться.       — Повернись направо, — со вздохом просит Акинфеев, а затем сам невольно улыбается, когда лицо Артёма после непродолжительных поисков озаряется при виде знакомой машины.       — Три секунды, — кидает в трубку Дзюба и отключается.       Игорь не знает, что он там льёт в уши редко когда пробиваемым людям, отвечающим за безопасную транспортировку сборной с базы на стадион и обратно, но через пять минут Артём чуть ли не вприпрыжку несётся в его сторону, провожаемый, наверняка, ошалевшими взглядами остальных игроков, уже рассевшихся в автобусе. Как только Артём оказывается рядом с машиной и хватается за ручку, чтобы открыть дверь, Игорь, чувствуя себя в высшей степени по-идиотски, скатывается чуть ниже по сидению и наклоняется к рулю, потому что да, он настолько не хочет светить лицом перед с любопытством выглядывающими из окон бывшими коллегами.       — Дурак что ли? — спрашивает Артём при виде сгорбленного Игоря на водительском месте, и так и замирает с распахнутой дверью, благодаря которой весь салон освещается тусклым, но всё же светом.       — Залезай и дверь закрой, — шипит на него Акинфеев, и Артём послушно усаживается рядом, в машине тут же становится уже привычно темно, и Игорь, наконец, расслабляется, откидываясь обратно в кресле и поворачивая голову направо, чтобы встретиться со смеющимся взглядом голубых глаз. И что-то в этом до боли знакомом взгляде не то, Игорь хмурится и подозрительно прищуривается, — Как спина?       Артём широко улыбается, и Игорю хочется съездить ему по ебалу за это, потому что он, Игорь, — это последний человек, которому стоит показывать своё актёрское мастерство и умение скрывать что-то, о чём Артём не намерен разговаривать, за маской лживого веселья и балагурства, ну не работает это на нём, давно уже.       — Всё отлично, — ему бесстыдно лгут в лицо, и Игорь невольно закипает.       — Поставим вопрос по-другому, я своими собственными глазами видел, как ты хромал на поле… Как. Спина? — цедит он, чеканя каждое слово.       — Что, даже не поцелуешь победителя? — снова, так глупо, пытается уйти от ответа на вопрос Дзюба и строит свою самую жалостливую физиономию, но сейчас именно тот случай, когда Игоря не пронимает.       — Я не понимаю, ты хочешь поругаться? — то, что он спрашивает это совершенно ровным и спокойным голосом — всё напускное, внутри кипит, и Артём должен об этом знать.       — Мы не поругаемся, если ты просто успокоишься и отвезёшь нас домой, можем даже заняться там чему-нибудь интересненьким, но не обещаю, что не вырублюсь на самом интересном месте, — отвечает Артём и криво, с намёком, ухмыляется.       Игорь чувствует, как у него подрагивают руки. Упёртый, блять, баран.       — Дзюба, скажи честно, ты на обезболивающих? — не ходя вокруг да около, выкидывает он в звенящую тишину салона свою очередную догадку, и лучше бы Артёму сказать «нет» и при этом не солгать, потому что… Он вздыхает и возводит глаза к потолку.       — Да, а теперь мы можем поехать домой? Меня начинает рубить, — наконец, сдаётся он, и момент, когда его покидает эта бравада, настолько ощутим, что, наверное, его можно пощупать пальцами, если захотеть.       — Артём… — выдыхает Игорь, и его мелко потрясывает, хочется орать, хочется врезать по чему-нибудь, чтобы со всей силы, чтобы кулаки в кровь, чтобы, совершенно по-мазохистски, испытать ту же боль, хочется спрятаться за защитными стенами квартиры, спрятать Артёма там же, сжать в объятиях и никогда никуда больше не отпускать, чтобы никто не посмел даже пальцем тронуть. Никто.       — Поехали, Игорёк, — говорит он тихим, успокаивающим тоном и улыбается, теперь искренне и правдиво.       — Мы не закончили, — предупреждает Игорь, тяжело выдохнув и чувствуя, как дрожь слегка, но отпускает.       — Знаю, поехали.       Он отворачивается от Артёма, смотрит в лобовое стекло перед собой — парковка пуста, автобус с игроками сборной уехал, а Игорь даже не заметил когда, слишком сосредоточенный на Артёме и его больной пояснице, и даёт по газам, план запрятаться дома вполне исполним, пусть и всего на несколько коротких часов, прежде чем Артём сорвётся обратно в Новогорск, потому что в том, что сорвётся, сомнений нет.       Игорь несётся по улицам Москвы, мало обращая внимания на знаки и некоторые светофоры, пролетая их на самой грани между жёлтым и красным, скорее всего, после сегодняшней ночи на его голову свалится очередная кучка штрафов за превышение скорости и игнорирование правил дорожного движения, но, если честно, плевать. Время от времени он скашивает взгляд на Артёма, тот копается в телефоне, наверняка, обновляя инстаграм, Игорь кидает взгляд на свой айфон, и действительно, там мелькают уведомления из приложения, он, конечно, не может сказать на сто процентов, Артём это или нет, пока не возьмёт телефон в руки, но сомнения в том, что это всё же он — минимальные.       Учитывая то, как Игорь гнал, лавируя между редкими уже в такой час машинами, до дома они добираются меньше, чем за полчаса, и Артём не успевает даже привычно задремать, самого Игоря тоже всё ещё не отпустила вся эта ситуация, и желание запереть изнутри дверь и не открывать её, пока Артём не сможет сам, без действия обезболивающих, так резво скакать по полю, как он делал это, идя к машине по парковке, слишком велико.       Акинфеев проходит на кухню и открывает холодильник, рассматривая опустевшие полки, несмотря на то, что последние пару дней он жил на этой квартире, затариться продуктами он даже не подумал, и завтракая, и обедая вне дома. Но сиротливая упаковка из-под яиц всё-таки есть, и внутри обнаруживается практический целый десяток, так что яичницу сварганить вполне получится, поэтому прикрыв холодильник, Игорь громко спрашивает, чтобы скрывшийся то ли в спальне, то ли в гостиной Артём услышал:       — Есть будешь?       — Нет, — доносится в ответ, — Иди ко мне.       Игорь, пожав плечами в пустоту и не собираясь настаивать — у Артёма такое бывает, в такие моменты проще горы свернуть, чем его накормить, окончательно захлопывает холодильник и идёт на голос. Артём, уже успевший скинуть одежду с гербами, развалился на кровати в домашней футболке и шортах, выглядя при этом таким донельзя расслабленным и мягким, что сейчас единственное желание — забраться ему под бок и никуда не рыпаться ближайшие пару лет. Но подождёт.       — Орать будешь? — повседневно интересуется Артём, и Игорь чувствует его обжигающий взгляд на спине, пока сам стоит перед открытым шкафом, разглядывая полки с одеждой.       — Вообще-то надо, но не буду, — отвечает он после небольшой паузы, пока переодевается сам, а затем усаживается на постель, Артём обижено дуется и тянет к нему руку, которую Игорь игнорирует, и ему приходится уронить её обратно на кровать с разочарованным вздохом.       — Если ты так и планируешь сидеть там всё время, то я с таким же успехом мог бы уехать со всеми в Новогорск, — раздражённо говорит Дзюба и залезает под одеяло, укладываясь на бок и отворачиваясь от Игоря, который вздыхает, понимая, что, кажется, слегка перегнул. Поэтому выключает свет, забирается к Артёму, обнимает его со спины, обхватывая поперёк груди, и ведёт носом по чуть отросшим волосам на затылке, вдыхая запах шампуня. Артём не напрягается от его прикосновений, пускай и не прижимается теснее, но хотя бы очевидно, что обиделся не сильно.       — Я просто волнуюсь, — признаёт Игорь и без этого очевидные вещи, — А ещё очень хочется разъебать медперсонал и тренерский штаб во главе с Черчесовым за то, что выпускают тебя на поле в таком состоянии.       — Нормальное у меня состояние, — бурчит Артём в ответ и, в противовес недовольству в голосе, укладывает свою ладонь поверх руки Игоря, переплетая их пальцы, — Ты сам мучился с коленом, но всё равно выходил и играл, а потом в номере тебя от боли корчило…       — И ты хочешь так же? — прерывает его Игорь на середине предложения, кажется, успокоившийся шторм злости начинает набирать новую силу. Невозможный, блять, человек, упёртый болван.       — Не хочу, но я правда чувствовал себя нормально, когда выходил, уже потом что-то дёрнуло, но не критично, поэтому доиграл, — распутав их пальцы, Артём разворачивается в его объятиях и заглядывает в глаза, опуская ладонь Игорю на шею, а большим пальцем оглаживая сжатые желваки, — Игорь, ну не накручивай, я же не идиот, если будет совсем хуёво, остановлюсь.       — Ты мог попросить замену, у вас там в сборной нападающих вагон и маленькая тележка, не на тебе же одном пахать. Соболева бы того же выпустили, заебал, — не сдаётся Игорь, опуская руку на многострадальную, неизвестно сколько раз отбитую поясницу Артёма и едва касаясь, поглаживает сквозь футболку, боясь причинить лишний дискомфорт.       — Да нормальный он, — фыркает Дзюба, и прижимается своим лбом к его, — Ты же, как никто, должен понимать, что я буду играть, пока могу, ну, куда я без этого, а? — и трётся кончиком носа о нос, в итоге Игорь не выдерживает, убирает руку с поясницы и, обхватив вместо этого за макушку, притягивает к себе, чтобы, наконец, поцеловать, сначала мягко и нежно, а затем кусая губы, до едва ощутимого металлического привкуса на языке, выпуская тем самым оставшийся пар и, наконец, более-менее успокаиваясь. Артём не жалуется.       — Понимаю, — говорит Игорь, пытаясь восстановить сбившееся дыхание, — Но не значит, что одобряю. С Венгрией…       — Не знаю, посмотрим, — не даёт ему договорить Артём, — Нападающих много, а я такой один, самый лучший, загнутся же без меня, ещё и Кержакова нужно лишить звания лучшего бомбардира, дел невпроворот, — и Игорь смеётся, это тот Артём Дзюба, которым видит его мир — взбалмошный, не умеющий держать свой острый язык за зубами, нарочно порющий всякую чушь, которая отвлекает от более масштабных проблем. Наедине с Игорем эта версия проявляется лишь тогда, когда Артём начинает дурачиться, поэтому он сдаётся и сворачивает эту тему, прекрасно понимая, что нет смысла переливать всё из пустого в порожнее, всё равно ничего поменяется и, несмотря на переживания, он знает, чем руководствуется Артём не выходя, выползая играть. Сам такой же.       — Ты правда самый лучший, — едва различимым шёпотом и при этом предельно серьёзно подтверждает Игорь.       — Хорошо я всё-таки устроился, Черчесов по одной моей просьбе людей в сборную не вызывает, с Акинфеевым вон трахаюсь, чтобы самым лучшим называл, не жизнь, а малина, — довольно тянет Артём, за что тут же получает тычок под рёбра и со смехом откатывается от Игоря.       — Идиот, блять.       — Но ты меня всё равно любишь.       — Люблю, дебила кусок.