quiero para ti, sobre ti y contigo

      — Веришь, нет, Игорёш, но ты заебал, — говорит Артём, как только его вызов оказывается принят. Он даже не дожидается привычных «да» или «слушаю», просто ныряет с места в карьер, потому что ну реально, поначалу было смешно, сейчас просто бесит.       — В смысле? — удивлённо спрашивает Игорь, и он настолько искренен в своём недоумении, что Артём тут же понимает, что он пиздит как дышит, всё он прекрасно знает.       — Не прикидывайся, всё, хватит, закругляйся, все уже поняли, что у тебя есть жена, собака и идиллия, не нужно так часто напоминать об этом, — на одном вдохе выдаёт Дзюба, а затем сжимает переносицу, чуть надавливая пальцами на уголки глаз, чтобы на закрытых веках появились белые блики. Он не хотел срываться, просто так вышло. Его до чёртиков пугает перспектива остаться без Игоря, и хотя и нет никаких на то предпосылок, и то, что эта расчудесная панорама идеальной семьи, разыгрываемая Игорем и Катей, нацелена в основном на одного зрителя, в его лице, он тоже знает, но это не значит, что его вся эта ёбанная милота с сердечками не бесит. Ещё и бесконечный стресс от игр, плюс мимолётные мысли о том, что футбол больше не приносит той эйфории, как раньше, а только усталость и боль во всём теле, хотя футбол — это вся жизнь, футбол — это первая любовь, одна из самых сильных и та самая, которая навсегда. Мысли действительно мимолётные и задерживаются в голове максимум на пару минут, но всё равно умудряются оставлять после себя горькое послевкусие, с которого не всегда получается легко переключиться. Всё это, рабочее, накладывается на их несерьёзный, но всё-таки скандал после игр сборной, после которого он психанул, Артём признаёт, и уехал в Питер раньше планируемого, но всё, вроде как, быстро разрешилось, оба признали, что погорячились, но снова похожее послевкусие, оставившее в их отношениях какую-то едва осязаемую напряжённость, когда всё хорошо, но всё равно где-то на подкорке свербит и постукивает надоедливым дятлом.       — А ты что? Ревнуешь? — фыркает Игорь, переставая прикидываться, и издаёт тихий смешок.       — Ревную, — спокойно признаёт Артём, потому что, а смысл увиливать, пусть даже и в шутку? Он ревнует до чёртиков, до скрипа зубов, до сжатых кулаков. Даже понимая, что, по сути, в этом нет никакого смысла, въедливая мыслишка «а ты присмотрись! подумай! а ты точно уверен? на сто процентов?» не даёт покоя.       — Хорошо, — снова усмехается Игорь, и Артёму почему-то хочется на него разозлиться, хотя по сути ни в чём он не виноват, просто идиотничает и привлекает к себе внимание, Дзюба сам любит этим грешить. Наверное, в этот раз задевает то, что Игорь делает это на многотысячную аудиторию, к такому он не привык.       — Чего ж хорошего? — тяжело вздыхает Артём.       — Тём, всё нормально? — уже серьёзно спрашивает Игорь, и Артёму тут же становится стыдно за то, что испортил ему настроение своими пиздостраданиями.       — Охуенно, Игорёк, — хмыкает Дзюба, сам понимая, как уродливо это звучит.       — Врёшь, — подтверждает его мысли Игорь.       — Вру, — соглашается он.       — Тём…       — Ты дома? — прерывает его едва ли начавшуюся речь Артём, потому что о чём тут говорить? По десятому кругу обсуждать, что он заебался, а потом слушать успокаивающий голос Игоря о том, что всё будет хорошо, что всё наладится, не то чтобы он не прав, Артём знает, что прав, просто… в данный момент ему не хочется, этого не хочется.       — На базе, — отвечает Акинфеев, Артём вздыхает, не совсем то, что он ожидал, но работать можно.       — У себя? — снова интересуется он.       — Да, Дзюба, чё ты выду…       — Наказывать тебя будем, за плохое поведение, — опять не даёт договорить ему Артём, подавляя желание зажать телефон плечом, чтобы предвкушающе потереть руки, как какой-то злодей из диснеевского мультика.       — Что, выебешь меня по телефону? — растягивая слова, спрашивает Игорь.       — Какие-то возражения?       — А ты слышишь, чтобы я возражал?       — Отлично!       — Хорошо!       — Потрясающе! Снимай штаны.       — Вставай на лыжи?       — Обзавёлся новыми кинками? Интересненько.       — Придурок, — смеётся Игорь, и у Артёма вдоль позвоночника проходит электрический разряд, когда с другой стороны трубки раздаётся шорох одежды и поскрипывание кровати, когда Игорь укладывается на ней поудобнее, и перед глазами тут же возникает Акинфеев в задравшейся на груди тренировочной футболке ЦСКА, спортивных штанах, стянутых до колен, и, в принципе, всё, хотя, наверняка, ещё с чуть разведёнными ногами и пока расслабленным членом — с губ срывается задушенный вдох. Он, блять, соскучился, даже страшно представить насколько, и с каждым днём не устаёт напоминать себе, что это он, идиот, сам виноват, не надо было сваливать из Москвы раньше положенного срока, так что теперь приходится расхлёбывать и свои страдания по Игорю, и игорев спектакль.       — Сначала грудь, давай, Игорёк, как ты любишь, ногтями, — командует Артём, сосредотачиваясь исключительно на трубке, прижатой к уху, чтобы не упустить ни единого шороха на другом конце, и он знает, что Игорь подчиняется, по едва различимому вдоху. Он выжидает несколько секунд, вслушиваясь в тихое дыхание, пока оно не начинает немного, но сбиваться, многого не надо, соски у Игоря — настолько эрогенные, что пары грубоватых касаний или мазков языка всегда хватает, чтобы он поплыл, — Продолжай, а другой рукой… У тебя смазка есть? — интересуется Дзюба, потому что это важно, иначе придётся импровизировать.       — Откуда, блять? Я, по-твоему, на базу трахаться приезжаю? — Артём решает не говорить ему, что у него в сумке всегда валяется тюбик, так, на всякий случай, не то, чтобы он хоть раз её использовал, но не лишний же предмет.       — Ещё бы ты туда трахаться приезжал, я бы уебал, — вместо этого говорит он.       — Меня?       — Не, ты бы сдачи дал, — на это Игорь смеётся, а затем резко замолкает, перебитый своим собственным задушенным стоном, — Эй, ты чего, дрочишь там что ли?       — Бля, Тём, а чё я ещё должен делать без штанов, вися с тобой на трубке? — уже с возбуждённой хрипотцой в голосе спрашивает Игорь.       — Справедливо, но мог бы подождать, теряется весь смысл того, что я собирался выебать тебя по телефону, — дуется Артём, но при этом впитывая в себя каждый тихий стон, срывающийся с губ Игоря, а перед глазами такая яркая картинка руки Игоря, скользящей по собственному члену, от которой внутри всё облизывает языками пламени.       — Не обижайся, но по телефону ты лучше ебёшь мозги, а не меня, — парирует Игорь, буквально простонав последнее слово, и Артём просто забывает обидеться, хотя планировал, несмотря на просьбу. Это пиздец горячо, даже просто по телефону. Он сжимает себя сквозь ткань шорт, пока не становится чуть легче. В отличие от Игоря, до этого момента Артём себя не касался, но он уже возбуждён на полную силу, жалоб на воображение у него никогда не было. Плюс эти тихие стоны на другом конце провода.       — Мудак, — всё-таки комментирует он, на что Игорь лишь тихо посмеивается, — Игорёк?       — Ммм?       — Я бы тебе сейчас отсосал.       — Бля-я-ять, — со стоном тянет Игорь.       — Знаешь… так, языком… прям по всей длине, а потом взял бы… глубоко, до горла. Наверное, даже дал бы тебе трахнуть меня в рот… — Артём не издевается, честно, он бы действительно хотел всего этого, прямо сейчас, и так сильно, что от острого желания сводит всё тело, он сильнее сжимает кулак вокруг своего члена, всё ещё не позволяя себе… в общем-то, ничего не позволяя себе. Он не хочет отвлекаться от Игоря, ни на секунду.       — Блять, заткнись, — шипит Игорь, сквозь плотно сжатые зубы.       — Почему? Игорь, ты представил? Представь ещё…       — Замолкни, блять, Дзюба, сука-а-а, — по голосу, по окончательно сбившемуся дыханию, по стонам, по всему этому, такому знакомому, Артём знает, что ещё недолго.       — Игорь, — зовёт он, не совсем уверенный, что ему ответят.       — Что?       — Слышишь меня?       — Слышу.       — Хорошо. Молодец. Быстрее.       — Мгм.       — Игорь?       — Да?       — Сейчас.       И тут же в трубке раздаётся шелестящий звук падения телефона на постель, и Артём чуть не рыдает от досады, он хочет слышать Игоря, ради этого всё и было, ради… этих стонов сквозь, кажется, прижатую ко рту руку, которые он всё-таки слышит. Артём даже не успевает разочароваться, что Игорь зажал рот ладонью, вовремя вспоминая, что он сейчас на базе, а какой бы база не была, звукоизоляция там на нуле, и вряд ли игорев детский сад готов ко звукам, которые издаёт их капитан во время оргазма. Теперь Артём, наконец, позволяет себе запустить руку в шорты и, честное слово, это даже немного стыдно, что ему потребовалась какая-то пара-тройка размашистых движений по всей длине, чтобы перевалиться через край, изливаясь в собственный кулак. Он как раз прекращает хватать ртом воздух, и звёзды, мелькающие перед глазами, понемногу гаснут, когда в ухе раздаётся тихое:       — Хей.       — Хей, — откликается Артём.       — Беру свои слова обратно, ты не так плох, — наверное, коты, объевшиеся сметаны или греющие бока на солнышке, звучали бы именно так, если бы могли говорить.       — Ой, спасибо, вот это честь, похвалил, так похвалил, — усмехается Артём, он чувствует себя так же как звучит Игорь — разленившимся, довольным котярой.       — Такой ты дурак, Тём, — мурлычет Игорь в трубку, и Артём расплывается в счастливой улыбке. Хорошо. Вот это — хорошо, — Блять!       — Что? — Дзюба тут же напрягается от такой резкой смены тона.       — С Иванычем должен встретиться через десять минут, — недовольно бубнит Игорь, и Артём очень старается не засмеяться от того, как он, судя по звукам, начинает носиться по комнате.       — Давай, вали, — всё-таки усмехается он.       — Ага, давай.       — И Акинфеев, — окликает его Артём прежде, чем он успеет положить трубку.       — Что?       — Прекрати уже, наконец, этой хуйнёй страдать. Люблю тебя, — и отключается первым, а затем растягивается на диване, на котором сидит, наслаждаясь приятной ломотой во всём теле.       Секс, конечно, не решит всего, но придурочный дятел, явно запаковал свои манатки и съебнул, настукивать в чьём-то чужом мозге. А больше, в принципе, и не нужно, какой-никакой вес свалился с плеч Артёма, и он, наконец, может чуть продышаться, прежде чем снова, как в омут с головой, нырнуть в рабочие заморочки.