quiero para ti, sobre ti y contigo

      Артём, наверное, выглядит так же идиотски, как чувствует себя, если бы в этом дохуя-элитном коттеджном комплексе соседям было дело до того, что творится у других соседей, то местные сплетницы и сплетники уже сидели бы у окон своих домов и смотрели-смотрели-смотрели, думали, гадали, обсуждали, но, к счастью, все эти толстосумы слишком заняты своими толстосумными делами и им плевать на Артёма, уже пятнадцать минут пялящегося на широкую дорогу в лобовое стекло и нервно отбивающего пальцами по рулю мелодию песни, которая льётся из колонок, хотя он даже не разбирает, кто и что там поёт. В голове пробегает идея, что может, всё-таки свалить? Но он быстро отгоняет её, потому что объяснять потом почему сделал это не хочется, хотя всё будет понятно и без объяснений, да и Игорь, наверняка, ну он надеется, ждёт. А в том, что Игорь в курсе того, что Артём, поджав свой трусливый хвост, сидит в машине у ворот его дома, сомнений никаких, дохуя важный, идеально сочетающийся с дохуя дорогими домами, которые сторожит, охранник уже позвонил и сообщил, спрашивая можно ли пропустить на территорию гостя, о котором ему ничего не сообщали. Тогда Артём ещё порадовался, что у него такая популярная морда лица, был бы каким-нибудь левым ноунеймом, хуй бы кто стал стараться, звонить и спрашивать, послали бы на три весёлых буквы и не стали церемониться. Сейчас же он уже жалеет об этом, лучше бы действительно выгнали взашей.       Артём глубоко втягивает воздух, проводит рукой по лицу, трёт глаза, мотает головой и только после этого выдыхает. Он благодарен Игорю, что не тормошит его, что ещё не вышел за ворота, не позвонил, не спросил, собирается ли он уже, блять, зайти? Потому что Артём не знает, Артём не решил, не решил заходить ли, не решил прощать ли Игоря окончательно.       Он вообще не уверен, что до конца понял, осознал и принял всё это. У него было три месяца на обдумывание ситуации, но этого времени всё равно было ничтожно мало, даже девяти месяцев ему было бы мало. И это, кстати, основная причина, по которой Артём ещё не до конца решил, прощать ему Игоря или нет. Три месяца, три, блять, месяца, спасибо, что хоть он узнал обо всём не как все, когда новость о новорождённой дочери Игоря Акинфеева облетела все спортивные и не совсем новостные ленты. То, что у Игоря случился внезапный эмоциональный заскок, из-за которого он взял и переспал с Катей, Артём узнал через пару дней после случившегося, они всё серьёзно и по-взрослому обсудили, забыли и проехали, но почему-то сообщить о том, что результатом этой необдуманной эмоциональности стала беременность, Игорь решил только в тот момент, когда жизнь Артёма и так была похожа на непроглядный пиздец, он выслушал, кивнул, сказал, что всё нормально, он понимает, понимает это, а не то, что Игорь сказал ему так поздно, но всех всё устроило, и они поехали дальше, стараясь никогда не возвращаться к этому снова. Он был целиком и полностью искренен в своих словах, потому что дети — это счастье, и Артём действительно верит в это и обожает детей, и Игорь прекрасно это знает, поэтому и поверил.       Только вот теперь, когда это событие перестало быть каким-то там не очень далёким, но всё-таки будущим, когда тебе позвонил контакт с глупым сердечком после имени и дрожащим голосом сообщил о том, что у него родилась дочь, когда самый настоящий, новорождённый ребёнок находится где-то в доме за высоким забором, Артём, наконец, осознаёт все масштабы произошедшего, и… привет, жизнь снова бьёт ключом, гаечным, прямо по голове. Игорь, его Игорь, переспал с Катей, потому что психанул, и теперь у него, у его Игоря ребёнок. По телу пробегает волна жара, щекочет в носу и горит где-то в районе затылка, а руки чуть подрагивают, не самые приятные ощущения, которые никак не объяснить ни себе, ни кому-то другому, Артём не знает, что делать, ему нехорошо, ни физически, ни морально, просто нехорошо, он хочет сбежать.       Телефон, лежащий на приборной панели, издаёт писк, сообщая о новом сообщении. Игорь, с глупым сердечком после имени, всё-таки не выдерживает: «Мне открыть ворота?» Артём поворачивает ключ, и машина оживает с глухим рычанием, сбежать, он так сильно хочет сбежать отсюда, вдавить педаль газа в пол, оставить следы шин на слегка подсохшем за день асфальте, гнать по шоссе к городу, к вокзалу, чтобы Сапсан на бешеной скорости унёс обратно в спокойный, безопасный Питер. Палец скользит по клавиатуре: «Открой».       Не проходит и пары секунд, после того, как он нажимает на кнопку «отправить», словно Игорь, с глупым сердечком после имени, уже держал руку на пульте, ворота оживают и отъезжают в сторону, открывая вид на дом и террасу, на которой стоит Игорь, закутанный в огромный зимний пуховик с капюшоном надвинутым до самых глаз, несмотря на едва ли ощутимый минус, в голове у Артёма мелькает мысль, что лучше бы он в минус пятнадцать на игру начал надевать шапку, чтобы снова не словить ОРВИ, модник, блять, придурочный. А потом он сдаёт назад, выворачивает руль и въезжает на территорию, стараясь взять под контроль бьющиеся в истерике эмоции и прислушиваясь к хрусту гравия под колёсами, паркуется на подъездной дорожке, оборачивается, берёт с заднего сидения огромного розового медведя, за которого наверняка получит пизды, но он не мог приехать с пустыми руками, а скупать детский отдел с крошечными, едва ли больше его собственной ладони, костюмчиками, уже изначально так себе идея, потому что он слишком хорошо знает Игоря, этих костюмчиков там уже столько, что ребёнок вырастет из них быстрее, чем успеет поносить каждый, хотя бы по одному разу, и пакет с двумя небольшими машинками на радиоуправлении для Дани и Евы, потому что в машинках он понимает, а в куклах как-то не особенно, хотя в последнюю их встречу Ева пыталась что-то втолковать ему о том, что именно ей нравится, но когда Артём увидел ассортимент этих кукол, у него разбежались глаза, от незнания что выбрать, чтобы и девочке понравилось, и чтобы у неё такого уже не было, так что он остановил выбор на безопасном варианте, к его счастью, машинки нравятся обоим детям.       Артём натягивает на лицо улыбку, надеясь, что она выглядит достаточно искренней, чтобы ослеплённый счастьем отцовства Акинфеев ничего не понял, выходит из машины и тут же понимает, что проебался, потому что губы Игоря моментально сжимаются в тонкую полоску и бледнеют на глазах.       — Ну что ты весь напрягся сразу, нормуль всё, — говорит Артём, поднимается на террасу, перехватывает свои подарки так, чтобы коротко обнять Игоря, но тот не позволяет быстро отстраниться, обвивая его руками и притягивая ещё ближе к себе, и есть серьёзные основания полагать, что будь у него такая возможность, то облепил бы всеми конечностями сразу, чтобы удержать Артёма на месте.       — Артём, Тём, послушай, это ведь ничего не меняет. Не меняет же, Тём? — Игорь так близко, но он всё равно не уверен, не померещилось ли ему едва слышное «пожалуйста».       — Нет, конечно, Игорёх, чё ты, с рождением дочери, извини, без цветов, пусть растёт здоровой, радует маму и папу и всё такое, — Артём снова пытается отстраниться и у него получается, но Игорь всё равно не отпускает его до конца, зажимая ткань его куртки между пальцами, они всё ещё очень близко, просто не обнимаются. Он уже поздравил его в том коротком звонке, когда Игорь сообщил ему радостную весть, а потом они практически не контактировали, до этого момента, Артём всё ещё не до конца понимает, зачем приехал? Почему не посвятил выходной Максимке и Никите, зачем сорвался в Москву, надо бы было, созвонились бы, да и до матча с ЦСКА осталось меньше двух недель, увиделись бы тогда.       Он, наконец, собирает всю волю в кулак и заглядывает Игорю в глаза — ах да, вот почему. Он здесь, потому что не хочет терять Игоря, не хочет, чтобы между ними что-то изменилось, но проблема в том, что уже поменялось, ещё девять месяцев назад, просто они не заметили, или не хотели замечать. А теперь осталось понять, настолько сильно.       — Я ещё не до конца всё осмыслил, дай мне время, хорошо? — уже серьёзно просит Артём и наклоняется вперёд, чтобы прижаться губами к переносице Игоря и замереть так, на несколько мгновений, вдыхая запах, заставляющий сердце сжиматься от переизбытка чувств, в первую очередь к этому человеку.       Когда Артём отстраняется у Игоря прикрыты глаза, он кивает и шепчет:       — Хорошо, — и слишком очевидно хочет добавить ещё что-то, но молчит, — Хочешь уехать? — спрашивает он вместо этого и приглаживает тонкую ткань куртки, которая помялась от того, как крепко Игорь сжимал её в руках. Артём вздыхает, он слишком хорошо его знает, желание сбежать всё ещё сильнее, чем что-либо.       — Нет, я тащился сюда семьсот километров, пойдём, познакомимся.       Ведь он действительно тащился семьсот километров, и ещё немного от вокзала до машины и от машины до Игоря, смысл сбегать, когда осталось только переступить порог дома? Да и чего ему бояться? Новорождённого ребёнка? Причём здесь вообще она? Почему он должен относиться к ней как-то иначе, чем к Дане и Еве, которых просто обожает? Это ведь Игорь изменил ему, Артёму, со своей законной женой, не ребёнок же его, взрослого мужика со своими собственными мозгами, заставил это сделать. Он вздыхает, может, Игорь так долго не говорил ему, потому что думал, что Артём будет настаивать на аборте? Но он же не полный идиот, и прекрасно понимает, что Игорь бы вряд ли на такое пошёл, он любит детей не меньше, чем Артём, и у него достаточно денег, чтобы поднять на ноги ещё одного ребёнка. По правде говоря, окажись Артём в схожей ситуации, то поступил бы точно так же.       Артём набирает в грудь побольше воздуха и медленно выдыхает, прежде чем двинуться вслед за открывшим дверь Игорем. Как только он переступает порог дома, то руки снова начинают подрагивать, но он делает ебало кирпичом, учился у лучших, и уверенно смотрит на стоящую в прихожей Катю, с разлохмаченным пучком из копны вьющихся волос, в свободном спортивном костюме и скрещенными на груди руками. По пальцам одной руки можно пересчитать разы, когда он лицом к лицу сталкивался с ней, потому что только идиот будет искать встреч с женой своего любовника, и Артём не в их числе. Она смеряет нечитаемым взглядом его, подарки детям, Игоря, снова его, а затем разворачивается на сто восемьдесят и скрывается в глубине дома, не сказав ни слова. Игорь открывает рот, но Артём перебивает его:       — Если ты хочешь сказать, чтобы я не обращал внимания, то уже поздно.       — Не совсем, но ладно, — отвечает Игорь, сначала закинув на вешалку в прихожей свой пуховик, а следом и куртку Артёма, — Пойдём, — зовёт он, и в его голосе появляется эта нотка, которая возникает только в моменты, когда он говорит о детях, и сердце Артёма невольно наполняется теплотой. К слову, о детях.       — А мелкие где? — интересуется Артём и машет пакетом, — Я им тут…       — Тихий час.       Артём вздыхает.       — И у Даньки?       — Угу, что-то вырубился сегодня, с Евой за компанию. У них в последние дни слишком много впечатлений, — чуть сконфужено объясняет Игорь. Артём кивает в ответ.       — Тогда вот, передашь, если я свалю раньше, чем они проснутся.       Игорь забирает пакет из его рук, мягко огладив тыльную сторону ладони пальцами, а затем, заглянув в глаза, нащупывает ручку и открывает дверь: в нос тут же ударяет запахами, которые он не чувствовал уже пять лет — детская присыпка, молоко и что-то тёплое. Артём озирается, рассматривая комнату в нежно-бежевых тонах, если не считать огромной связки серебристых и розовых шаров в углу над стопкой подарков, очевидно, его медведю прямая дорога туда же, но Игорь не позволяет закинуть медведя туда, забирает и эту игрушку, а затем мягко подталкивает его в спину.       — Ты можешь подойти, — разрешает он, и с этими словами весь фокус Артёма сужается до детской кроватки, стоящей у дальней от двери стены, он подходит к ней, едва делая шаги, скорее крадучись, боясь спугнуть, то ли себя, то ли ребёнка, словно она может куда-то сбежать.       Артём опирается руками на бортики и заглядывает в кроватку… она спит, такая крошечная, что трудно поверить, что она вообще настоящая, в одном из тех самых костюмчиков, которые чуть больше ладони Артёма, с забавными мультяшными динозаврами, с крохотного личика уже ушло покраснение, остался только мягкий розовый румянец. В этот момент она чмокает пухленькими губками, и Артём готов поклясться, что его сердце заколотилось так сильно, что будь на нём надет пульсометр, врачи бы забили тревогу. Но и этого мало, она открывает глаза, светло-голубого цвета, у Артёма перехватывает дыхание, на мгновение его пробивает идиотским желанием, чтобы они никогда не темнели и не становились карими, как у её родителей, он мотает головой и переводит взгляд на Игоря, стоящего в обнимку с этим дурацким медведем, смотрящего исключительно на него и явно считывающего каждую эмоцию, и в его глазах столько, что в горле застревает ком, а с губ срывается неразборчивый набор звуков, вместо адекватных слов, правда, он уже и сам не помнит, что хотел сказать. Игорь понимающе улыбается.       Артёму всё ещё нужно подумать, нужно переварить, нужно сесть и разложить всё по полочкам, но одно он знает точно, он любит Игоря, а полюбить и её, кажется, будет не так сложно.