quiero para ti, sobre ti y contigo

      Лето в нынешнем году выдалось непривычно жарким для последних лет, он, правда, не успел оценить его в полной мере, по пальцам можно пересчитать его выходные дни, выпавшие на эти три коротких месяца. А теперь на календаре вот-вот и первые числа сентября, а на душе горечь от проёбанного лета и как будто бы огромной части целой жизни. К тому же всё тело то и дело сковывает вселенская усталость — мерзкое чувство.       — Ты опять думаешь, — доносится издалека голос, и Артём, щурясь, приоткрывает один глаз. В поле зрения появляется размытая фигура взмокшего после пробежки Игоря, у него всё ещё часто вздымается грудь, щёки разрумянились, и он вливает себе в рот воду из бутылки с логотипом Лиги Европы, которую он увёл из клуба в прошлом сезоне, точно так же, как делает это на поле, не касаясь губами горлышка. Дурацкая привычка.       — Все люди постоянно о чём-то думают, Игорёш, — отвечает Артём, и сам понимает насколько блекло и безжизненно звучит его голос, несмотря на попытку пошутить.       — Не придирайся к словам. Ты понял о чём я, — со вздохом произносит Игорь и явно из последних сил держится от того, чтобы не закатить глаза.       — Чтобы не думать, мне нужен ты, — отзывается Артём и протягивает руку в его направлении, — Не хочешь помочь?       В этот раз Игорь всё-таки возводит глаза к практически безоблачному небу и поднимается по широким деревянным ступеням к дому.       — Я в душ.       Артём, в принципе, и не рассчитывал ни на что, поэтому не сильно расстраивается, снова закрывает глаза, роняет руку обратно на живот, откидывает голову на спинку садовых качелей, принимая полулежачее положение, чуть покачивает себя, мягко отталкиваясь мыском от постоянно влажной из-за погоды травы и вдыхает полной грудью, настолько глубоко, насколько позволяют лёгкие. Горький запах пижмы — за высоким забором, скрывающем участок от любопытных глаз, вплотную расположено некошеное поле, усыпанное мелкими жёлтыми пуговками, издающими этот самый аромат — смешивается с пряным, пьянящим ароматом осенних яблок. Их столько, что, если не присматриваться, то может показаться, что листьев на дереве и вовсе нет, или они уже сменили цвет с зелёного на красный или на бледно-розовый. Ветки едва ли выдерживают такую ношу и под порывами ветра гнутся и трещат, но, на их счастье, то и дело одно или два яблока срываются со своего места и глухо ударяются о сырую от дождей землю, а иногда и прокатываются на десяток сантиметров от дерева и замирают, поблёскивая боками из-за собранной росы в лучах ещё тёплого позднего августовского солнца.       Ядерная смесь ароматов пьянит, и мелькает мысль, что неплохо было бы отпустить себя и действительно напиться вхлам впервые за… Артём не знает сколько лет, ему много и не нужно, он не так часто пьёт и прекрасно понимает, что его поведёт с бутылки вина или шампанского, несмотря на немаленькие габариты тела. Наверное, это к лучшему, что самый высокий градус во всём доме у бутылки кефира на полке холодильника, а чтобы добраться до магазина нужно подниматься с насиженного места, идти в дом за ключами от машины и ехать на ней до ближайшего магазина с лицензией на продажу спиртного, который находится в пятнадцати с небольшим минутах ходьбы от участка, но в дохуя элитном посёлке даже до продуктового добежать пешком — это как-то не по-божески, статус нужно поддерживать и передвигаться на машине вообще куда угодно, а Артёму нахрен не нужна такая морока, поэтому никакого ему напиться и придётся отдыхать морально на трезвую голову. И не думать.       Но это сложно, хотя он создал все условия для этого: сбежал из шумных мегаполисов в можно сказать самую настоящую глушь, пускай всего на пару дней, и прихватил с собой Игоря, как самое действенное средство для успокоения нервов, самое действенное, если заранее выговорить друг другу время от времени накапливающиеся обидки, а, возможно, даже проораться так, с матом, до охрипшего голоса, как это было после прошлого, мартовского, матча, а оставшиеся проблемы решить с помощью секса, конечно же. Но в этот раз у них самая настоящая идиллия, как в первые месяцы вместе, можно было бы назвать это конфетно-букетным периодом, Игорь, конечно, оценит, если Артём притащит ему что-то сладкое, но потом будет ещё полдня ворчать о том, что у него теперь передоз калорий, да и обрывать астры и гладиолусы, цветущие на клумбах, разбросанных по всему посёлку, слишком совестно, будь он хоть немного пьян, тогда да, но напиться ему всё ещё не судьба, поэтому конфетность и букетность лишь на бумаге.       Артём приоткрывает один глаз, чтобы проверить не появился ли Игорь на веранде, но там, за исключением плетёных диванчика и кресел, совершенно пусто, так что он снова вдыхает полной грудью, опять опускает веко и прислушивается к окружающим звукам: к шелесту травы и листьев, стрекотанию насекомых и редким птичьим выкрикам. Ещё пару лет назад Артём даже не представлял, что местом отдыха он выберет уединённый загородный дом, где не будет никого, кроме них двоих. Наверное, будь у них больше времени, чем каких-то три дня, Артём бы вообще выбрался подальше от пределов Москвы и Московской области, и Питера тоже, в какую-нибудь совсем уж глушь, где бы через раз ловила связь, да и то, если выйти в определённое время к определённому трансформаторному столбу и взять телефон определённым образом. Хотя и сейчас, он отключил оба телефона, лишь по утрам и вечерам включая личный для того, чтобы проверить нет ли ничего срочного от родителей, сестры или других членов семьи, ну и позвонить пацанам. Больше ему и не нужно, он не хочет ни с кем говорить и видеться, не хочет читать новости, иногда слишком преувеличенные в своём драматизме, иногда едва ли тянущие на правду, не хочет включать телевизор и слышать обмывание своих, или кого-то из знакомых, косточек, а если ему захочется посмотреть фильм, для этого умные люди давно уже придумали стриминговые сервисы. В общем-то у него здесь все условия, чтобы не думать.       Не думать о том, что сдал, не думать о том, что стал попадать в основной состав через раз, не думать о том, что если он не переступит через себя и не начнёт снова забивать, не вернётся к хотя бы половине той формы, которая была у него три года назад, путь в сборную ему действительно заказан, и виноват в этом только он и то, что он, к сожалению, не молодеет, не думать о том, что ему уже тридцать три и его футбольный век медленно, но верно катится к закату.       Игорь сказал не думать. Артём сам знает, что не нужно. Он в который раз глубоко вдыхает пряно-горький воздух и медленно-медленно выдыхает, пока лёгкие не начинает неприятно тянуть. «Возвращение в мир позитива» затянулось уже на несколько месяцев и побег сюда — это очередная попытка абстрагироваться и пересмотреть взгляды на жизнь, какими бы взаимоисключающими не казались «пересмотреть» и «не думать», его своеобразный отпуск, первый за полтора года и тот единственный, который он мог себе позволить, не срываясь из страны, итак забрался слишком далеко от Питера и оборвал связь.       Артёма, естественно, гложет совесть, но не из-за того, что до него дозвониться сейчас сложнее, чем Путину в Кремль, а из-за пацанов — это сейчас он спокойный и весёлый, а через секунду снова накроет тоской и давящими мыслями, поэтому тащить к детям домой своё нестабильное настроение хочется в самую последнюю очередь, ведь одно дело, когда заебавшийся отец приходит домой после матча и почти тут же вырубается от усталости, а на утро чувствует себя вполне бодрячком и имеющим достаточно сил, чтобы выставить фасад полного счастья, то отец, который будет торчать дома со сложным ебалом, пока пытается переварить последние несколько месяцев несущейся как скоростная электричка жизни и не утонуть в этом болоте, это уже совершенно другое. Но они, кажется, понимают. Или же наоборот, ещё не доросли до того возраста, чтобы понять, и для них он просто в очередной «командировке».       Артём зажмуривается, растирает лицо ладонями и мотает головой, отгоняя мысли о детях. Последнее, что ему сейчас нужно — это снова загнаться из-за того, что он плохой отец. Он знает, что не плохой. Ему просто нужна передышка, к сожалению, вдали от них, а потом он вернётся отдохнувшим, незаебавшимся и успокоившим свои шалящие нервишки, и всё будет как прежде, чики-пуки. Обязательно. Артём сам в это верит, а значит, оно сбудется.       В этот раз он приоткрывает оба глаза, из-за того, что Артём тёр их, вместо широкой веранды и выложенной декоративным камнем дорожки, перед ними мелькают чёрно-белые «мошки». Игоря всё нет. Его любовь к затяжным водным процедурам иногда заставляет Артёма грустить и страдать, ну или засыпать. Но сейчас ему уж точно не уснуть (хоть и было бы неплохо), не успел он избавиться от одних давящих мыслей, как захлестнули другие, заставляющие на мгновение впиться пальцами в поролоновые подушки под собой.       Они не говорят об этом. Но Артём каким-то шестым чувством догадывается, что велика вероятность того, что этот сезон может быть последним годом Игоря в качестве профессионального футбольного игрока. ЦСКА переживает не лучшие времена, а Игорь не жертвенный агнец, который будет тащить весь клуб на своём имени, только потому, что оно — не пустой звук не только среди болельщиков, но и среди всего футбольного мира. От мысли, что если ничего не изменится, он может потерять Игоря, который на протяжении всей его карьеры был для него и главным оппонентом, и тем, к кому хотелось тянуться и за кем хотелось идти, внутри растекается ноющая боль. Артём просто не может и не хочет представлять мир, в котором Игорь — не действующий игрок Премьер-Лиги, не вечный капитан ЦСКА. Это кажется совершенно чужеродным и неправильным.       Рука снова дёргается растереть лицо и отогнать душащие мысли, но замирает, даже не оторвавшись от подушки. Привычно мягкие шаги Игоря выходят слишком шумными из-за скрипа влажной травы под подошвой его кроссовок, Артём и не думает открывать глаза, готовясь к тому, что сейчас качели чуть провиснут из-за добавившегося веса. И они в самом деле провисают, вот только совершенно не так, как должны, когда рядом усаживается второй человек. Пружины под Артёмом с подозрительным скрежетом прогибаются ближе к земле, на его колени опускается знакомая тяжесть, на плечи ложится пара рук, окутывает свежим ароматом геля для душа, таким ярким, что заглушает запахи пижмы и прелых яблок, а к сведённым бровям прижимаются тёплые, по обыкновению влажные губы, разглаживая наверняка образовавшуюся на переносице морщинку. От Игоря всё ещё исходит тепло после душа, и Артём запускает ладони ему под кофту, заставляя зашипеть, дёрнуться и цыкнуть, потому что они уж точно, в отличие от его, не пылают жаром.       — Думаешь? — спрашивает Игорь ещё несколько мгновений спустя, руки уже успели согреться, и теперь он может, не пуская отряд мурашек, водить ногтями по спине Игоря, который забавно пофыркивает от щекотки, но сам же подставляет под его пальцы то один, то второй бок.       — О тебе, — отвечает Артём и хочет спрятать лицо в изгибе между плечом и шеей Игоря, чтобы согреть теперь и кончик чуть подмёрзшего носа, но Игорь умело уворачивается, сам утыкаясь ему в плечо, его рука скользит вверх по шее и мягко ерошит волосы на затылке, по телу моментально разливаются приятные волны, а все переживания уходят совсем далеко, на самую дальнюю и пыльную полку.       — Что же я сделал, раз ты думаешь обо мне с таким сложным ебалом? — интересуется Игорь, повернув голову так, чтобы его тёплое дыхание обдавало шею Артёма, и он инстинктивно ведёт плечом от щекочущих ощущений, заставив Игоря улыбнуться, он даже приоткрывает один глаз и скашивает его вниз, чтобы убедиться в своей правоте — у него тоже прикрыты глаза и едва заметная мягкая улыбка на губах, Артёма неожиданно накрывает редким, но привычным чувством правильности и желанием навсегда замереть в таком положении и моменте времени, но, к сожалению, это что-то из разряда фантастики.       Последний день их своеобразного крошечного отпуска в самом разгаре. Завтра ни свет, ни заря им нужно сидеть в машине привёзшего их сюда Игоря и гнать в Москву, а оттуда на вокзал, чтобы Артём успел на девятичасовой Сапсан, который унесёт его в уже по-осеннему холодный Питер… Он морщится, ему совершенно не хочется уезжать, ему хорошо здесь и сейчас, если бы только можно было растянуть этот момент на больший отрезок времени, если бы только… Артём выскальзывает одной рукой из-под кофты Игоря и укладывает ладонь ему на шею, а подушечкой большого пальца, едва касаясь, проводит по брови, отчего Игорь едва заметно вздрагивает в его руках и распахивает глаза, и тут же становится понятно, что он успел задремать.       — Я решил, что поеду на пятичасовом поезде, — усмехнувшись затянутым сонной пеленой глазам Игоря и едва ли испытывая угрызения совести от того, что разбудил, отвечает Артём на давно повисший в воздухе вопрос и совсем не то, о чём спрашивал Игорь, — Так что давай, продолжай, спи, времени-то теперь вагон.       — Поспишь, блять, с тобой, — бубнит Игорь, но в противовес своим собственным словам прячет лицо между шеей Артёма и своей рукой, обнимающей его за эту самую шею, и удобнее устраивается на его коленях, ёрзая так, что заинтересованный огонёк даже успевает зажечься у Артёма в отвечающем за реакцию на вот такие провокации отделе мозга, но он быстро отмахивается от него, они действительно не то, чтобы слишком много спали в предыдущие два дня, пусть навёрстывает упущенное, а то выходить из крошечного отпуска затраханным (уф!) будет очень странно. Он и сам прикрывает глаза и снова начинает покачивать теперь их обоих на качелях.       Вместе с темнотой перед веками возвращаются и отголоски тяжёлых мыслей, ледяными руками душа всё хорошее и пытаясь снова столкнуть его в бездну отчаяния, из которой он выбрался с таким большим трудом и не без посторонней помощи, поэтому Артём снова распахивает глаза и ёжится. Не думать. Он напрягает слух, чтобы разобрать тихое дыхание Игоря, который то ли всё ещё не спит, то ли проснулся от непроизвольного движения Артёма.       — Игорь, — тихо зовёт он, но ответа нет.       Он даже начинает думать, что ошибся, и Игорь действительно заснул, когда раздаётся тяжёлый вздох, которым ему обжигает шею, и неразборчивое мычание — Игорь даёт знать, что всё-таки ещё не спит, но и не слишком доволен из-за того, что Артём его дёргает, но у него снова размер угрызений совести равен примерно нулю. Он ведёт плечом, и Игорь ещё раз тяжело вздыхает прежде, чем поднять голову и посмотреть на него чуть прищуренным взглядом, Артём фыркает, пытаясь сдержать смешок при виде отпечатавшейся на его щеке складки кофты, складывает губы уточкой и издаёт чмокающие звуки, на что Игорь реагирует нечитаемым взглядом и молчанием длинной в несколько продолжительных секунд.       — Дзюба… — наконец, цедит он сквозь зубы, качает головой, а затем приближает своё лицо к лицу Артёма и мягко прихватывает его губы своими.       Теперь, когда он прикрывает глаза, давящие своей тяжестью мысли не появляются, вместо них внутри тепло, да и думать в принципе не хочется. Совсем. Ни о чём. Пускай и на короткий промежуток времени.