Невнятная история

— Не думаешь же ты, сын мой, что сможешь самостоятельно одолеть одаренного? В борьбе с богомерзкой тварью не следует отказываться ни от какой помощи… Родриго слушал молча, со смиренным видом, потупив взгляд. А забавно они, должно быть, смотрелись со стороны — один типично апоплектического телосложения, с признаками избытка черной желчи, в одеянии из шёлка и лилового бархата. Другой — остроплечий и остролицый, с темными кругами от недосыпания вокруг глаз, в простой черной рясе, поношенной и местами заштопанной, из-под которой видны такие же поношенные сапоги… Вот только голос епископа звучит почтительно, почти заискивающе. — Я надеюсь, сын мой, что ты проявишь должное понимание… Разумеется, Родриго прекрасно понимал, что эта почтительность не имеет отношения к нему лично. Дело не в нем. Дело в маленькой букве I, вышитой ярко-красными нитками у него на груди, и ещё в имени его наставника. Но это даже к лучшему! Гордыня — это грех, а вот гордиться своим наставником — вполне прилично и достойно. Собственно говоря, Родриго не собирался задерживаться в замке. Он пришел с конкретной целью — во-первых, предупредить об опасности, о том, что поблизости бродит тварь, а во-вторых, передать записку для наставника. И то и другое — на тот весьма вероятный случай, если он переоценил свои силы и не сможет остановить тварь даже ценой своей жизни. Родриго думал тотчас вернуться к поискам, но ему предложили задержаться на день — на случай, если монсеньору или его величеству понадобится услышать подробности. И он не стал спорить — слишком соблазнительной показалась возможность переночевать под крышей, побыть среди людей, привести в порядок одежду… И теперь ему предлагают задержаться ещё на день, чтобы поучаствовать в королевской охоте — в роли то ли проводника, то ли загонщика. Да ладно бы в королевской! Королевского фаворита. Родриго незаметно поморщился. Он мог, конечно, и не проявлять понимания. Формально церковь не подвластна королю, а инквизиция и вовсе на особом положении. Но у него вдруг возникло странное чувство… а может, и не странное, может, это было то самое чутье, что подсказало наставнику, в какое место карты ткнуть пальцем… Он вдруг почувствовал, что так и надо. Надо согласиться, задержаться, вблизи посмотреть на этого… Родриго поморщился вторично. Они стояли и смотрели друг на друга, и в глазах у обоих было одинаковое презрение. — Должен сказать, я не очень понимаю, как вы собираетесь охотиться. Это не неразумное животное. Криками загонщиков его не напугаешь, и собаки его следы от человеческих не отличат. Родриго вдруг подумал, что от природы они очень похожи — оба худощавые, невысокие, изящного сложения, только что кудри у одного черные, у другого золотые. — О, это уж не ваша печаль. Только покажите, где вы обнаружили тело. Высокомерия в голосе — ровно столько же, сколько у собеседника. И лицо с такими же тонкими чертами, так же широко расставленные глаза… Вот только у одного кожа нежнее, чем у девушки, а у другого обветренная, загорелая, да ещё шрам от трехпалой когтистой лапы — от середины щеки до шеи, почти до каротидного синуса… — Место я укажу. Вот только полагаю, что обеспечивать вашу безопасность у меня не будет возможности, да и желания. А вот последнее слово, пожалуй, было лишним. Холерический темперамент… Ну и плевать! В инквизиции карьеру делают не изящными манерами и красивыми выражениями. Теперь бы только самому понять, что это было — всё-таки чутье или просто глупость… *** С некоторых пор Оберону все чаще казалось, что вместо двух крепких парней у него на руках откуда-то вдруг взялись два маленьких ребенка. Глупых и капризных. Которых очень хочется пришибить, но приходится кормить, поить и успокаивать. Стоило Клоду в полной мере, не только телесно, но и душевно, пойти на поправку, как задурил Мачетко. Язвительный, насмешливый, остроумный, то бесящий до безумия, то веселящий до слез — он вдруг стал подавленным, молчаливым и угрюмым. Прямо как Клод в первые дни. А когда Оберон пытался поговорить с ним — огрызался, хамил или просто молча отворачивался. Изменился и путь, которым он их вел. Раньше, насколько мог судить Оберон, они шли почти напрямик, только деревни обходили стороной. А теперь Мачетко то кружил на месте, то резко сворачивал в сторону, то возвращался назад по только что пройденной тропе. Так ведёт себя дикий зверь, уходящий от погони… Это заметил даже Клод, глубоко погруженный в свои переживания. После того, как они полдня шли по дну мелкого, но шумного ручья, в очередной раз сделав крутой поворот, он виновато спросил: — Это из-за меня, да? Из-за той ели, то есть молнии? Мачетко посмотрел непонимающим, словно спросонья, взглядом. Помотал головой. — Да при чем здесь ты… А вечером он вдруг подсел к Оберону. — Ты умеешь читать? Вопрос был неожиданным. Оберон хмыкнул. — А оно мне надо? — А карты разбирать? — Это без проблем, но к чему… — Подожди! Мачетко развернул на колене кусок бересты. И заострённым угольком быстро и уверенно начал чертить. Оберон без пояснений узнавал плавные изгибы Рионы, пределы Болотного края… — Смотри! Уголёк намечал тонкую линию маршрута. — Как безопаснее обойти город — сам сообразишь. Через реку переберетесь вплавь. А вот тут вас встретят. Ну, подойдёт к вам кто-нибудь… — А ты? — с недоумением спросил Оберон. Мачетко усмехнулся, сверкнув клыками, словно на один миг стал собой, прежним. — А я теперь слишком опасный попутчик.