blood of my heart

— Пиппа? — шёпотом зовёт Тео соседку, не отрывая взгляд от сцены. Девушка рядом, будущая флейтистка, вздрагивает и, заправив рыжую прядь за ухо, вопросительно смотрит на него. Тео продолжает: — Ты не знаешь, кто это? На сцене в свете казённых софитов — студент, очевидно, актёрского. Он, закончив свой прочувствованный от первого до последнего слова монолог о дихотомическом строении мира, вскидывает руки в эмоциональном жесте, смотрит на зрителей — кажется, каждому успевает заглянуть в глаза. У него растрёпанные смоляные кудри и перочинно-острая улыбка. — Нет, прости. Я его видела, но лично не знакома. — Пиппа качает головой, — А что такое? — Да так, — Тео лениво ведёт ладонью, — просто интересно. Он хорошо играет. — Ты хочешь его нарисовать? — Что? Почему ты так подумала? — Не знаю, — хихикнув, отвечает она, — ты просто смотришь на него так, будто либо на свидание позвать хочешь, либо нарисовать. — О боже, ты… Нет, ладно, я был бы не против его нарисовать. У него интересный типаж. — говорит Тео, — Да и Блэквелл гудит, что у меня все натуры на одно лицо. Ну, кроме тебя, конечно. Пиппа пихает его локотком, и из них одновременно вырываются смешки. Студент-очевидно-актёрского стоит на самом краю сцены — на нём расстёгнутый чёрный пиджак, чёрные брюки и болтающиеся на шее шнурки с подвесками. Как будто ему шестнадцать. Из-под рукавов на тонких запястьях виднеются кожаные браслеты. — Ну так попроси его тебе попозировать! — шепчет Пиппа где-то у плеча, — Тебе еще ни одна натура не отказала. — Это потому, что я всегда девушек приглашал. — Вот потому-то, — Пиппа, хохотнув, грозит ему пальцем, — дядя и говорит, что работы у тебя однообразные. Студент-очевидно-актёрского кланяется под оглушительные аплодисменты, обнявшись за плечи с другими актёришками из его труппы, и смотрит почему-то на них — черноглазо и живо. Как воронёнок. Тео думает, что это, наверно, потому что они с Пиппой слишком громко болтали. Тео ловит его в коридоре — парень, заправив за ухо сигарету и подмяв под неё кудри, пихает купюру в кофемашину. Тео поправляет очки и осведомляется: — Я не отвлекаю? Тот поднимает голову и с насмешливым прищуром перехватывает взгляд. Нарочито медленно подносит к губам горячий стаканчик, смакует коричневую полупрозрачную жижу так, будто это чай со стола Елизаветы Второй, и, наконец, отхлебнув чайное недоразумение, пожимает плечами: — Не-а. А что такое? — усмехается, — Автограф хочешь взять? Тео вздыхает. Смотрит на его фаланги, посеребрённые многочисленными кольцами. — Нет. Я… Молодой повеса не даёт ему договорить — щёлкает в воздухе пальцами, будто Архимед, когда воскликнул «Эврика!» — Ты на живописи учишься. Я тебя видел. И твои работы, значит, тоже видел. Как тебя там? — Тео Декер, — Тео протягивает ему ладонь, и тот с готовностью пожимает её. — Борис. Павликовский, не Ельцин, слава богу. А чего хотел-то? — Хотел попросить тебя попозировать мне. — Тео, подумав, добавляет для убедительности, — Если хочешь, я заплачу. Борис, хохотнув, игриво дёргает бровями: — Э-гей, я себя не продаю, я — человек свободный. — заметив, как взгляд Тео изменился с заинтересованного на раздражённый, миролюбиво улыбается, — Да вообще как раз плюнуть. Конечно, я попозирую — не зря подрабатывал, сука, живой скульптурой! Нет, представляешь? Было дело! Тео складывает руки на груди. Вообще-то, говорливые натурщики или натурщицы — дело гиблое, но раз сказал «А», то надо говорить и «Б». — Спасибо, что согласился. Приходи в пятый корпус — в субботу, после обеда. Я ключи от мастерской нашей возьму. Борис энергично кивает: — Приду! В своём лучшем костюме и синим бриллиантом на сиськах. Или какой вам там реквизит нужен? — Просто приди как есть. Посидишь на стуле и пойдёшь обратно. — Да ладно! Не злись, — он похлопывает Тео по плечу так, словно они закадычные друзья, хотя, признаться, из-за его раскованной речи и манеры заглядывать почти незнакомцам не в глаза, а глубже, до самого мозга, так подумать проще простого, — приду как есть. Суббота, значит, после обеда. Пятый корпус. Приду! В мастерской по вискам бьёт какофония запахов — разбавитель, масло, акрил, бумага и подсыхающая гуашь. Тео готов в этом запахе захлебнуться. Затеряться среди мольбертов и холстов. Борис заходит через незапертую дверь ближе к двум часам. — Эй, привет! Я принёс тебе кофе. — Борис протягивает картонку с двумя стаканчиками из "Старбакс", и, когда Тео удивленно поднимает брови, добавляет, — Ну, сам знаешь, художники могут всю ночь и всё такое. Ты же спишь на ходу. Подумал, ты будешь рад. — О... Спасибо большое, правда. — Тео все еще обескураженно, но благодарно кивает. — Плёвое дело! Куда идти, куда садиться? Тео указывает на черный стул в углу мастерской, сзади его развешено фоном темное полотно, впереди — подвижный торшер. — Раздевайся. — бросает Тео уже у двери, — Я сейчас вернусь. Тео, застыв со связкой карандашей и кофейным стаканом в руке, таращится на Бориса. Тот восседает на стуле, лохматый, белокожий, как гипсовая статуя. И обнажённый. На нём только чёрное белье да все его побрякушки — кожаные браслеты, шнурки, кольца. Борис вскидывает подвижные брови с немым вопросом. Тео говорит: — Когда я сказал раздеться, я имел в виду пальто снять. Не догола же. — Да? — на щеках у Бориса расцветает румянец. Он сглатывает. Пару секунд проскакивает в молчаливом напряжении. — Прости, — Борис неловко посмеивается и встаёт со стула, — я, блин, понял тебя неправильно. Секундочку, сейчас оденусь. Прости, а! — Не стоит. — говорит Тео, — Останься так. Даже лучше — не люблю драп. У Бориса отчего-то перехватывает дыхание. Он садится обратно. — Не любишь что? — Драпировку. Складки ткани. Человеческое тело писать куда интереснее, чем одежду. — Ну ладно, живописец, — лицо Бориса, хоть и зардевшее, приобретает былую живость и насмешливость, — так и быть. Какие позы предпочитаешь? Тео неподвижно смотрит на него — точно буравит сверлом. Борис добавляет: — Рисовать, конечно же. — Сядь так, как тебе удобно. Мне нужна твоя естественность. — отвечает тот, настраивая свет, и занимает место перед мольбертом. Борис с природной, совершенно непринуждённой изящностью поправляет упавшие на глаза кудри. Чуть склоняет голову вбок. Смотрит на Тео из-под завесы чёрных ресниц и дразнится фальцетом: — Нарисуй меня, как одну из тех французских девушек. Тео поднимает тяжёлый взгляд. У него в руках канцелярский нож и карандаш, заточенный так, что больше похож на палец столетней ведьмы. — О, как оригинально. — отвечает, с отчаянием чувствуя, как кровь приливает к лицу, — Ты даже не представляешь, сколько раз мне это говорили. — Правда? — Борис поднимает брови и по-детски обиженно надувает губы, — А я-то думал, что я особенный. Вот дерьмо. — В какой-то степени ты и правда особенный. — Тео встаёт и стряхивает с брюк стружки и крошенный грифель, — До этого своё чувство юмора показывали как раз только девушки. Борис скалится. Перекладывает ногу на ногу и сдувает снова сползшие на брови волосы. Борис довольно мурлычет: — Что ж, приятно быть твоим первым. Тео думает, что его портрет надо будет повесить в уборной — чисто из принципа. Тео думает, что как-то это неправильно — не хотеть выставить бесстыдника за порог. Но настоящие художники, каким Тео, конечно же, хочет стать, не должны думать. Их дело — чувствовать. Миловидных натур рисовать проще — всё-таки понятия объективной красоты стандартны. Миловидных натур рисовать быстрее, потому что у Тео мышечная память на идеальные пропорции. Миловидные натуры не нравятся преподавателю Тео, потому что их портреты выглядят узнаваемо, профессионально, но до ряби в глазах однообразно. Тео набитой рукой оставляет первые линии тела на полотне и думает, что, возможно, хоть сейчас проглянет эфемерная, пока что непонятная Тео, но отчего-то нужная инаковость. У Бориса тонкие запястья и бледные кисти, украшенные кольцами, с переплетениями выпуклых вен — такие вены очень любят наркоманы. У Бориса острые плечи и кожа на ключицах тонкая, точно сахарная бумага. Чёрные глаза с залёгшими под ними тенями бессонных ночей смотрят на Тео статично, точно всаженные гвозди, —Тео понимает, что Борис замер, потому что сам согласился позировать, но Тео чувствует, что за послушностью кроется что-то иное. От взглядов натур ладони не потеют и мурашки по спине не бегут. За первые десять минут у Тео карандаш из руки норовит выскользнуть дважды. Он смотрит на своё полотно и думает, что в глазах у него двоится. У Бориса на щеках и плечах едва заметные веснушки, точно кто-то и вправду сбрызнул белый мрамор греческих скульптур акварелью. Мягкие кудри Бориса по цвету напоминают нефть. У Бориса рёбра под мирно вздымающейся грудью проглядывают квадратными клавишами из слоновой кости. Тео в детстве не мог решить, хочет ли он держать кисть или клацать по фортепиано. Живости в Борисе, даже когда он заледенело неподвижен, хватает, чтобы выплеснуться добротной кляксой на собственный портрет. Борис вздыхает. — Слушай... — Тихо. Я пишу твое лицо. Борис, прерванный, послушно замирает. Ничего, он потом скажет. Пока только может наблюдать за Тео — за тем, как по-детски хмурятся русые брови, как медленно, кропотливо двигается рука. Как, наконец, внимательные глаза ловят четкие очертания челюсти, очаровательный загиб смоляной пряди на лбу и воронью горбинку на носу. И Борис чувствует себя под взглядом не публично облапанным, нет, хуже — распятым. — Теперь говори, — нарушает тишину Тео через несколько минут. Борис спрашивает совсем не то, что хотел: — Как думаешь, что вытечет у музы из груди, если её, как Христа, проткнуть копьём? Тео недоуменно поднимает брови: — Что, прости? Борис тихо усмехается: — Ничего. Забудь. Он потом скажет. За окном уже сгустился вечер, когда Тео откладывает в сторону карандаш и поднимается на затёкшие ноги. Борис щёлкает позвонками и набрасывает на себя одежду быстро, точно любовник, когда благоверный к девчонке ломится в дверь. Тео скептически рассматривает его угловато схваченную фигуру, сидящую в полный рост, и портрет на другой половине листа. Борис встаёт рядом с мольбертом. Со смущённым восторгом потирает шею: — Послушай. Ты можешь это продать за крутые бабки. Очень красиво. Красота, думает Тео, в глазах смотрящего. И если мысли могли бы звучать, то эта взвыла бы, как сирена. — Да, — тянет в ответ Тео, — вижу, с самооценкой у тебя всё в порядке. — Талантище. — Борис изображает, как театрально утирает слезу, — Золотые руки. Рафаэль Санти. Тео встаёт с табурета и, не зная, куда деть свои руки, неловко суёт их в карманы. — Ну-ну, Малевича и Гитлера припомни. Тео нервно крутит в руке заточенный карандаш. Голливуд говорит, что карандашом можно убить. Карандаш, думает Борис, это Копьё Лонгина в миниатюре. Борис подпирает плечом дверной косяк. Тео смотрит на него уставшими глазами из-за стёкол очков в черепаховой оправе и поправляет их одним точечным движением. — Спасибо, что согласился. И за кофе. — Хорошему искусству нужен хороший спонсор. И натурщик. Думаю, ты нашёл, что искал. — Борис склоняет голову влево и шарит наглыми, шельмовато-раскосыми глазами по чужому лицу, — Универсальность, понимаешь, Тео? Тео понимает слишком хорошо — видно по его губам. Борис заправляет за ухо сигарету. — Ну, живописец. Бывай! Тео протягивает ладонь. Борис обхватывает её своей и, задержав прощальное рукопожатие до неприличия долго, обнажает зубы: — Если я тебе нравлюсь, мог бы словами сказать. Борис тихо прикрывает дверь. Тео не может понять, это каблуки Бориса стучат или его сердце тарабанит сигналы бедствия. Тео оборачивается на мольберт и смотрит на пару сотенных, которые Борис не взял. Смотрит на зелёных сирен с эмблем «Старбакс». В картонную подставку для стаканчиков засунут бумажный вкладыш из сигаретной пачки. Тео считывает с бумажки телефонный номер и чувствует сверлящий взгляд озорных глаз с полотна, задающих немой, дразнящий вопрос. Тео с ровным отчаянием думает, что силой воли никогда не отличался. На пороге в понедельник оказывается, конечно, Борис. Он кутается в огромное то ли пальто, то ли дублёнку — толстая чёрная ткань достаёт ему до икр, и сжимает плечи руками. Улыбка у него такая широкая, что на щеках прорезаются глубокие ямочки. — Приветики! Тео ловит его взгляд и морщит нос. — Я не пойму, ты пьяный? — Ни привета, ничего! — возмущается тот в ответ, — Сразу — пьяный! С чего бы? У Бориса всклокоченные волосы и алебастрово-белая шея. Она замечательно контрастирует с чёрным высоким стоячим воротником. Тео оглядывает его с ног до головы. — Господи, да от тебя водкой разит, ты бы знал, как. — То, что от меня пахнет водкой, — Борис поднимает вверх указательный палец с одним из многочисленных колец, — ещё не значит, что я пьяный. Подумаешь, выпил чуточку! — Чуточку? — Тео усмехается, — А по блеску в глазах не скажешь. — О, Тео! — Борис драматично прижимает ладонь к сердцу и закрывает глаза, — Это блестят слёзы любви! Тео вздыхает. Актёры — что с них взять? — Ладно, чёрт с тобой. Проходи. Борис степенно вышагивает внутрь, и Тео прикрывает дверь мастерской. Всё так же — стул, чёрное полотнище, шаровая молния светильника. Борис встаёт перед стулом — спиной к Тео, оборачивается через плечо. Непослушными пальцами расстёгивает пуговицы. Чёрная шерсть съезжает вниз, оголяя плечи, ниже — лопатки, ниже — прогиб талии. У Бориса под утеплённой версией вампирской мантии ничего нет. Чёрная шерсть скользит по белому мрамору, испещрённому мелкими созвездиями веснушек, по бусинам позвоночника. Порнография в слоу-мо. Борис поясняет вытянувшемуся от удивления лицу Тео: — Это чтобы по полчаса не раздеваться. Сразу позировать. — Борис подмигивает, — Время — деньги, понимаешь. Тео открывает рот. Закрывает. Складывает руки на груди и морщит лоб: — Я попросил тебя прийти. Я не уточнял, что прошу позировать. Откуда ты знаешь, я, может, тебя в театр собрался вести? Борис легко сбрасывает одежду и со смешком разводит руками: — Тем лучше! Тео чувствует, как у него потеют ладони, и на всякий случай делает вид, что разглаживает край свитера. — Надень-ка обратно. И сядь, но не застёгивай. — О, да вы, маэстро, — Борис натягивает чернь обратно и, сев, закидывает ногу на ногу, — любите разнообразие? — Нет, — лукавит Тео, — я подумал, что писать ткань не так уж скучно. — Так чего же вы ждёте, — Борис пьяно облизывает губу, — маэстро? У Бориса на груди, конечно, не бриллиант «Сердце океана», но держит он голову так, как будто ценность его шнурков с лихвой переваливает за три с половиной сотни карат. У Бориса на ребре размытое родимое пятнышко. Тео помнит легенду, по которой наши родимые пятна появляются на месте смертельных ранений из прошлой жизни. Что потечет из груди музы, если её проткнуть копьём? У Бориса на ногах ботинки с каблуком. Жаль, думает Тео, что не какие-нибудь красные русские сапожки, ведь Борис — худой, перочинно-острый на сгибах, — в огромном чёрном коконе напоминает укутанного в шубу сказочного барина с картины какого-нибудь непризнанного гения классической русской живописи. У признанных баре больше походили на свиней. Месяц под косой блестит, думает Тео, а во лбу звезда горит. У Бориса звезда только на запястье — шестиконечная. Когда Борис, наконец, встаёт на бледные и жилистые, как березовые стволы, ноги и запахивается на все пуговицы, Тео едва сдерживается, чтобы не осенить себя святым крестом. Господь в минуты мольбы должен даже атеистов слышать. — Не Рафаэль. — вздыхает Борис, невзначай прислонившись бедром к плечу Тео, — Рембрандт. — Чем тебе Рафаэль не угодил? Борис хмурится, подцепляет пушинку с волос Тео. Смотрит на свой портрет опять — чёрная клякса, обернутая вокруг плеч, чёрные глаза с прищуром. Вокруг губ посерела бумага. Ну, Да Винчи улыбку Джоконде переделывал почти двенадцать лет, а Тео отделался малой кровью. — Да понятия не имею. — Борис сдувает пушинку с пальцев и усмехается, — Я разве похож на того, кто что-то смыслит в живописи? — Да кто ж тебя знает. Тео стоит в проёме и вытирает ребро ладони носовым платком с блёклым пятном кофе. Если ткнуть Борису под ребро копьём, из него, судя по запаху, польётся водка. Борис скользит смеющимся взглядом по его лицу, но булькает неожиданно серьёзно, задумчиво: — Ты знаешь, я бы тебя сейчас поцеловал. Слова бьют Тео прямиком в солнечное сплетение. Возможно, именно каблуком борисового ботинка. Тео молит Господа-или-кто-он-блять-там о том, чтобы не заикнуться от волнения. — Борис, ты… Борис поднимает руку и мягко кладёт пальцы, пропахшие табаком, на возмущённо дрожащие губы Тео. Тео хочется закричать — или ударить. Но не Бориса, правда. Себя. Борис пожимает плечами: — Ладненько! Раз уж у меня теперь есть твой номер, я тебе сам и позвоню. Увидимся тогда? Тео с прижатой ко рту пропитанной смолами кожей кивает и просто надеется, что у него не повалит из ушей пар. Борис заглядывает ему в глаза и улыбается с очаровательным бесстыдством, будто бы этого кивка и не требовалось — Америку им Тео не открыл, но пальцы ради приличия убирает. Тео говорит вслух: — Увидимся. Борис, кажется, совершенно не спешит уходить и с напускным спокойствием рассматривает свои подстриженные под мясо ногти. Тео говорит на выдохе: — Ты предпочитаешь трагедию или комедию? Борис с щёлкающим звуком целует подушечки собственных пальцев и снова прижимает их — теплые, с щелчком, — к губам Тео. — Драму. И выходит за дверь.