blood of my heart

Борис говорит, что распитие спиртных напитков на пляжах запрещено. Борис говорит, что купание в нетрезвом виде запрещено. Борис говорит, что кувыркаться в море вдали от спасательных будок тоже, наверно, запрещено. Я говорю, что я его, конечно же, ни к чему не склоняю и на цепь не сажаю, но проблем мне не очень-то хочется — сейчас, на этих берегах. Борис называет меня трусом, швыряет опустошённую бутыль «Коммандарии» на песок и забегает в воду. Море сегодня лижет лоно побережья с особенной, необузданно-дикой настойчивостью. Борис по вечерам снимает чёрные очки, вместо них приставляет к глазам ладонь козырьком и определяет, какой будет погода, по цвету солнца. У Бориса шелушится обгоревший кончик носа, и моя футболка на нём вздувается парусом. Сегодня он, когда мы ещё шли по людной песчаной полосе, поближе к жизни, поближе к нормальным туристам, показал на налитый алой кровью солнечный диск и сказал, что ночью будет штормить. Я ответил, что надо бы искупаться до темноты. Борис засмеялся мне в лицо. Я только стягиваю с себя бермуды с придурковатым флористическим орнаментом, когда Борис уже по пояс топится в волнах и ещё что-то мне кричит. Его тело маячит белым призраком на лунной дороге. — Поттер! Идём! Когда небо было светлее ультрамарина, гомонили чайки. Теперь лишь пульсирует прилив да за спиной спорят о чём-то восточно-средиземноморские кустарники. — Ты там уснул? Тео! — Борис, вынырнув, снова зовёт меня. Я вступаю в воду — тёплая, напористая, ещё не остывшая после зноя, и шагаю в бурчащие отблески лунного света к Борису. Блики разбухают, расползаются в сторону алкоголическими кляксами, и вот — всё уже подёрнуто лучшим, метафизическим сиянием из самых глубин мироздания. — Ты потонуть не боишься? — говорю я, на нас накатывает очередная волна. — Не-а, — фыркает Борис, покачиваясь в воде. — Ты же меня спасёшь. — Интересное умозаключение, — усмехаюсь в ответ. Борис откидывает со лба мокрые кудри и скалится. Тонкие волоски на его руке подсвечиваются боковым фонарным лучом. — Ну, а кто из нас дважды в неделю по бассейнам плещется? Спасибо, что простыни не воняют хлоркой, как раньше! — Ага, а ты нюхай больше, — беззлобно огрызаюсь в ответ, и Борис хохочет. — Или ври меньше. — Ну-ну, не возмущайся. — Сейчас отбойная волна возьмёт и смоет нас, и что ты будешь делать? Борис подплывает ко мне, всплёскивая между нами воду, и кладёт ладони на плечи. — А мы найдём необитаемый остров и поселимся так, нам не привыкать, — он прижимается грудью к груди. — Всё равно таким, как мы, в общество нельзя. На голову больные. Поехавшие. Полные придурки, не находишь? — Нахожу, что мы пьяные, — я с трудом нащупываю дно ногами и под водой обнимаю бархатную спину Бориса. — И кому это ещё тут нельзя. Борис около самого моего уха издаёт странный звук — то ли недовольство, то ли смешок. Я позволяю ему обвить мою шею руками. — Поттер, — выдыхает он. — Ну что тебе всё не нравится? Море тёплое, луна, вино… Не рай ли? — Как-то упустил я тот момент, когда ты стал романтиком. — Видишь ли, ты всегда был пиздец каким невнимательным, — Борис отдаляет наши лица и подкручивает пальцами волосы на моём затылке. — А я навёрстываю упущенное. Подумал, тебе понравится. Я одной рукой обнимаю его поясницу, второй поглаживаю лопатки. Становится вдруг глухо, тихо, как в аквариуме, — даже волны теряют звук и проходятся по телам одной лишь вибрацией. Сердце неумело жонглирует толчками. Борис сначала жмётся щекой к щеке, потом улыбается, проводит языком по моим губам и — целует. Голова идёт кругом. От вина, от Бориса, от качки. Мелкая галька врезается в ступни, песок, вязкий и податливый, переминается подо мной. — Нет, нет, — бормочу я, когда Борис рвётся вверх. — Перестань. Борис усмехается чему-то своему. Подрывается снова и обхватывает ногами меня за талию, лицо его оказывается выше моего, а меня едва не заносит назад. Я протестующе вцепляюсь ему в рёбра. Он упирается одной ладонью в плечо, второй стискивает мою челюсть. Я слышу, как гремит кровь у меня в сердце. Или это прибой? Я запрокидываю голову. И он, конечно, снова меня целует. Курортный вкус — соль, виноградная сладость, горчит на кончике языка табак. Борис то подаётся вперёд, кусаясь поцелуем, то, дразня, отдаляется, и тогда уже я тянусь к нему — раз-два, бесконечная игра без победителя. — Поттер, — выдыхает он мне в глотку, и у меня подкашиваются ноги. Чёрный всплеск. Я слеп, глух, мёртв. И снова — Борис. Рука цепляется за плечо. Хватает меня под водой, тянет наверх, и мы, хрипя, выныриваем. — Идём на берег, — взмаливаюсь я. Борис начинает целовать меня в шею. — Борис. Я не могу. Борис всё ещё целует меня в шею и совершенно не слушает. Я втягиваю воздух и подхватываю Бориса за поясницу. Он вскрикивает моё имя. Всплески, брызги, ломаются волны — Борис извивается пойманной в сети рыбой. — Пусти! Пусти, сука! — барахтается он в моих руках, — Эй! Я тащу Бориса — брыкающегося, мокрого, как собака, матерящего меня на чём свет стоит, — до самой нашей подстилки. Вдруг он, когда я уже хочу поставить его на ноги, изворачивается особо умело и умудряется повалиться на подстилку так, что утягивает и меня. Удар получается глухим и жёстким. И вот тут-то мы и делаем передышку. Он, поперхнувшись водой, нависает надо мной. Я лежу на спине, он сидит по левую руку. У меня в ушах шумит от тяжёлого дыхания и бурлящей крови. — Ты на вкус как морская капуста, — Борис шутливо кривится. Ну и придурок, думаю я. — А ты — как пепельница. И что? Борис растирает глаза и ухмыляется. — О, как мило. Мы дополняем друг друга. Каким образом, думаю я. Каким, блядь, образом. Борис кладёт тяжёлую ладонь мне на живот. Ладно. Есть в мире вещи, которые не понимаешь, но всё же почему-то соглашаешься. Борис царапает кожу ногтями. Ползёт пальцами по линии пресса и надавливает ниже пупка — в паху тут же предательски ноет. Я смотрю в его глаза — чёрные, подёрнутые пороховым дымком вожделения. Борис оттягивает резинку моих плавок. Сгибается и опаляет ухо дыханием: — Тео. Мокрые его брови взлохмачены, по шее с волос бегут тонкие нежные струйки. Как будто разгорячённую лошадь остановили на скаку, схватили и сказали: жди. Я провожу пальцами по бусинам хребта — от лопаток до поясницы с родинкой справа. Борис вздыхает. Его шнурки елозят по моей груди. Он замирает своими губами в дюйме от моих и за секунду до того, как я готов его поцеловать, — сжимает меня под тканью. Пульс вскрикивает корабельным гудком. — Борис, — возражаю я. Сипло, сквозь зубы. Он поглаживает пальцами, трогает набухшие вены. Я чувствую металл его колец. Тяжесть перетекает в низ живота, по коже прокатывается волна жара. Мне худо, мне хочется взвыть. Борис прикусывает мочку уха и давящим движением проскальзывает обратно до пупка. Я выдыхаю: — А если увидят? — Кто? — выдыхает он мне в шею. Жалит языком яремную ямку. — Господи, Поттер! Час ночи. Мы тут совсем одни. Я прислушиваюсь — и правда, одни. Вдали тихо бормочет приманенный луной прилив. Борис снова выпрямляет спину, и тело у него в сюрреалистической смеси света лунного с натриевым переливается бледностью. Поблёскивают мелкие капли влаги. Его тёплая ладонь всё ещё на моём животе. Сглатываю завязшую слюну и — сдаюсь. Борис в ответ взволнованно усмехается. И снова меня целует. Мне приходится сесть, чтобы Борис не наваливался на меня всем телом раньше времени, и он, оглаживая мои плечи, проталкивает мне в рот рваные выдохи. Я задыхаюсь. В лёгких не вода, не пыль, всего лишь Борис. Борис. Бо-рис — два слога, две крайних точки, волна накатывает на берег и тут же откатывается обратно. Я не знаю, я даже не представляю, как он умудряется дрожащими руками дотянуться до внешнего кармана сумки. Я не знаю, когда мы успеваем стянуть друг с друга плавки. Я уже ничего не знаю. Борис вместо меня валится спиной на ворсистую ткань. У меня дрожат пальцы, у меня дрожит поле зрения, в желудке тяжело от вина. У Бориса мокрые кудри разметались в стороны, грудь взметается часто-часто. — Поттер, — хрипло зовёт он. Протягивает руку и хватает за волосы. Он лежит передо мной, расхристанный, мраморный. Я не вижу ничего кроме него — перед глазами без очков всё мутно, как через толщу воды. По лицу Бориса расползается малиновый румянец. — Поттер, — повторяет он, требовательно качнув бёдрами. Я блестяще-скользкими пальцами касаюсь его. Борис с присвистом втягивает воздух и закусывает губу. Позади — чёрное море с лунной дорогой, впереди — далёкий безлюдный тротуар, спрятанный за великанскими спинами олеандровых кустов, с гирляндой белых фонарей. Нет сил терпеть. В висках пульсирует кровь, и так болезненно сильно хочется вперёд, вперёд. Пальцы Бориса впиваются мне в обгоревшие плечи. Я развожу его ноги. Борис, несмотря на нетерпеливую дрожь в теле и часто-часто вздымающуюся грудь, взгляд держит. На лбу у него блестят капли: то ли вода не высохла, то ли пот выступил — не разберёшь. — Тише, — говорю я, когда он открывает рот. Он хватается за шнурок на моей шее — сам купил в сувенирной лавке. Тонкий, болтается капля лунного камня. Проспиртованная дешёвка с тяжестью глубоководного якоря. — Порвёшь, — предупреждаю я. Борис накручивает его на руку и прижимается кулаком к коже, и я послушно наклоняюсь к нему за поцелуем. Он, не успев коснуться губ, булькает вскриком. — А теперь пусти, — шепчу я. Рука Бориса бессильно пускает безделушку. Я подхватываю его под колени локтями, и он запрокидывает голову. В ночном воздухе завихряется какофония запахов. Соль, мокрый песок, сладкогорькое цветение олеандра. Борис выливает на себя так много солнцезащитного крема, что его промоченный морем запах мешается с капиталистически-мускусной отдушкой. Сумка, задетая его головой, заваливается вбок. Из нее на песок нехотя шлёпаются апельсины. Мы собрали их утром — аллея залилась южным солнцем, я слышу, как меня зовет Борис, поворачиваюсь — он стоит под апельсиновым деревом и сует в оттянутый край футболки тугие оранжевые плоды. Я возвращаю должок — сжимаю шнурки на шее и отвожу их в сторону, едва придавливая нежную кожу. У него их больше, придушить ими можно сильнее. Борис облизывает приоткрытые губы и сглатывает. Я целую его скулу и говорю на ухо: — Поймал. Как рыбку. — О, — выдыхает Борис с улыбкой набекрень и стискивает мой торс бёдрами, — это кто кого ещё поймал? Я не упускаю возможность — подаюсь вперёд и немного вверх, и Борис захлёбывается стоном. Мечется по мне взглядом, с которым в пору кричать горячечные признания в любви, и я чувствую, что их отсутствие — это вопрос времени. Покрывало под нами сбилось, скрутилось розочкой, а Борису на поясницу налип песок. Будь тут неподалёку прибрежное кафе, оно бы по иронии судьбы включило что-нибудь по типу Роксэт. Но тут только мы. Ритмично накатывают на берег воды, им вторит Борис. Вздохи прокатываются по мне взрывной волной. Пот смывает морскую воду с наших тел, у Бориса на лбу набухла вена, впалый живот сокращается, а он хватается, как утопающий, за меня, и я, хватая ртом его стоны, пытаюсь нагнать бешеный темп крови бёдрами. Борис матерится, молится богу, зовёт меня по имени. Молится мне, зовёт по имени бога. Матерится. Борис расцарапывает мне спину. Я не хочу представлять, как сильно красные полосы будут саднить от соли. Борис заслуживает того, чтобы я вцепился в его чёрные локоны и выломал его шею напротив своим губам. — Быстрее, блядь,— хрипит он уже который раз. И закатывает глаза от удовольствия. Невада, хлорка, кафель. И в противовес — Средиземноморье, соль, песок. У Бориса сводит ноги так, что слезы текут по щекам. Он сорвал весь голос. У меня тоже мышцы уже горят, я весь готов взорваться, я почти падаю на него, и всё равно. Всё равно. Однажды Борис подколол, что я, конечно, много в чём плох, но и кое-что помимо определения на ощупь подлинности очередного геридона делать умею. А потом добавил, что, наверно, многое потерял в Вегасе из-за собственной самоуверенности. Борис стукается затылком о песок через ткань. Жмурится до шума в ушах. Через мой шум пробивается его стон. Стон срывается в верхний регистр. О волнорез вдали разбился шторм. Белый всплеск. Я вижу, слышу, живу. Тишина. Холодный бриз пускает шепоток по далёким олеандровым кустам и долетает до наших разгорячённых тел — обсыпает нас, как песком, мурашками. Борис ёжится. Потом садится на подстилке, находит в складках смятую пачку и закуривает. Я, упёршись локтями в песок, изучаю его профиль на фоне лунного диска: — Я думал, на пляжах и курить нельзя. Воронья горбинка на носу, родинка на щеке. Топорщатся подсыхающие кудри. Борис, выпустив в остывающий воздух струю дыма, поворачивается ко мне с насмешливым прищуром: — Зато трахаться-то, конечно, можно. Я со вздохом откидываюсь обратно. Небо чистое-чистое, сквозь чёрный бархат моргают звёзды. Борис шумно втягивает солоноватый запах моря и обхватывает свои острые колени​. Я вслепую протягиваю руку и ладонью накрываю родинку на пояснице. Борис снова поворачивает голову и приставляет к моим губам зажатую меж пальцев сигарету. Я затяжкой довожу огонёк до фильтра. — Почему ты их не снимаешь? — говорю, выдохнув сизость. — В море ведь слетят. Борис смотрит на свои кольца, потом на меня. Усмехается. Идиот, мол. — Ой, Поттер. Слетят — куплю нам новые. — Ах, ну да, — я закатываю глаза. — Всё время забываю, что ты хоть Янтарную комнату теперь можешь купить. Борис, прихрюкнув от смеха, достаёт из сумки вторую бутылку «Коммандарии». Мы абсолютно голые, мы совсем пьяные. Борис лежит боком, закинув на меня ногу и прижавшись губами к моему плечу, и я уже на каком-то инстинктивном уровне поглаживаю его белое бедро. Бормотание волн, его тихое дыхание и громкий пульс. Борис выводит пальцем на моей груди то ли арабскую вязь, то ли кириллицу. Где-то на грани слышимости жужжит мотором лодка. — Борис. Он вяло приподнимает лицо и оглаживает пальцами мой подбородок. Целует в правый уголок губ. И только потом отвечает: — Что? — Что будет, если нас заметят? Он хмурится, взгляд у него мутный-мутный, пьяный-пьяный. Потом оглядывается на море. Там, далеко справа, блестят фары ночного спасательного патруля — плыть ему до нас долго, но и он мчит стремительно. Борис, пошатнувшись, вскакивает на ноги. — И знать не хочу, — булькает он. — Хватай шмотки, Поттер!