blood of my heart

Тео, конечно, подозревал, что романтик из него никудышный. Тео везёт в картах, но не везёт в смерти и в любви. И за смерть, надо сказать, обиднее. Об этом думает Тео, зависнув в пограничном состоянии сна и яви, напичканный таблетками Тео, Тео с устремлённым взглядом в горящие на электронных часах цифры — девятка сменяется нулём, четверг сменяется пятницей. Тринадцатое февраля сменяется пропитанным приторной сладостью и шуршанием обёрточной бумаги Днём всех влюблённых. Девятка сменяется нулём снова — шесть. Китси встаёт на работу в половину восьмого, и Тео, если постарается, успеет поднять себя с кровати, заглотнуть горсть пилюль, закапать в нос возбудитель нервной системы и даже найти в округе какой-нибудь работающий цветочный магазин, а потом добрести до Китси и, натянув улыбку, засунуть дубликат ключа в замочную скважину. «Доброе утро, любимая». Тео морщится, натягивая твидовое пальто. Тео понимает, что Китси не сдался этот фальшивый сюрприз и что купить цветы и подарить цветы он может кому угодно, чтобы только развеять одиночество в этот проклятый им лично и проплаченный корпорациями праздник. Вот и всё. Китси тут совершенно ни при чём. Чайные розы, белые в крапинку, словно в родинках или веснушках, лилии, кроваво-алые связки голландских тюльпанов. Всё, покрытое испариной, подрагивает под имитацией дневного света, в воздухе — взвесь воды и удобрений, целлофановые упаковки трепещут от конвекционных потоков. Тео смотрит на тюльпаны. Голландия. Каналы, фонари, ты стоишь на мосту, пронзённый тысячью ветров, и слушаешь колокольный перезвон кирхи. Сбежать бы туда. Сбежать бы куда угодно, думает Тео, когда заспанная флористка пробивает ему призрачно-белую орхидею в красном горшке, попутно что-то толкуя о языке цветов и глубокой истинной любви. Тео плетётся к Китси, сжимая в руках презент. Орхидея на ходу покачивает белым бутоном неодобрительно, осуждающе. Почти как человек. Через клубы сигаретного дыма и пара очень удобно игнорировать вывески об умопомрачительных скидках в магазинах цветов, ювелирных украшений и нижнего белья. Плюшевые сердца и медведи. Сладости. Романтичный саундтрек, я-тебя-люблю-и-я-тебя-тоже, счастливый конец и титры. Автомобиль с визгом успевает затормозить прямо перед носом, и Тео окидывает его пустым взглядом. В смерти Тео не везёт. В любви тоже. Консьерж сухо кивает ему, потому что знает в лицо, но не улыбается и продолжает помешивать кофе. Тео не осуждает. Тео приглаживает волосы перед зеркалом на лестнице — обычно он ездит на лифте, но прямо перед ним в лифт зашла одна отвратительная соседка, представляющая собой рафинированную дамочку бальзаковского возраста, и Тео не рискнул, — и смотрит на экран мобильника. Двадцать пять минут восьмого. До квартиры Китси пять пролётов, три кашпо с монстерой и один кофейный автомат. На третьем пролёте Тео останавливается, чтобы поправить помявшийся белый бант вокруг цветочного горшка. Орхидея снова качает головой — бант заметил, торопливые шаги сверху не замечаешь. Топот приближается и обрывается на месте. Тео поднимает лицо. — Декер? Том Кейбл. Ага, думает Тео. Ну конечно, думает Тео, глядя на взлохмаченного Тома Кейбла — он не видел его столько лет, считай, со школьной скамьи, а у него всё такие же каштановые кудри и лицо хулигана-выскочки. Странно бывает — в школе Тео приходилось вставать на цыпочки, чтобы его поцеловать, а теперь Том смотрит на него снизу вверх. Хотя взгляд всё такой же. Презрительный. — Том, — Тео возвращает желчную улыбку, сжимая цветок. — Какая встреча. Том вразвалочку — характерная походка Кейбла после недурственного секса, — проходит мимо него и, задев плечом, говорит: — С праздничком, Тео. Шея Тома вся в красных следах. От Тома приторно пахнет тем самым гелем для душа Китси, название которого Тео так и не запомнил, с экстрактом чуть ли ни лунной пыли, обещающим заряд бодрости и по-детски мягкую кожу. Тео провожает его взглядом. Орхидея в руках застыла — ни дрогнет, ни шелохнется. Февральские сумерки синие и противные. Нью-Йорк шуршит бумажными сердцами и букетами, открывается бархатными коробочками и соглашается вдохновенными «да!». А у них с Китси, вообще-то, забронирован столик в ресторане и даже оплачен ужин, и Тео, на самом-то деле, так ненавидит свою тревожную предусмотрительность. Потому и приходит. В ресторане яблоку негде упасть — праздник же. Пары постарше, пары помоложе. В одном углу на языке жестов ругаются глухонемые парень и девушка, в другом раскрашенная блондинка игриво стирает пальчиком крем с щеки своего поседевшего мужчины. Своего ли? Тео выстраивает мысленные шоры и один просачивается к указанному официанткой, спросившей фамилию, столику — двухместное гнездышко у окна, мягкий полумрак, белеет ткань дорогой скатерти. Один в поле воин, успокаивает себя Тео. Хотя бы поужинает. Не хочется, конечно, с самого утра кусок в горло не лезет, но зря он деньги отдавал что ли, в самом деле. Официанты снуют электровениками между столами. Принеси-подай, в «цезаре» сухарей то слишком много, то слишком мало, да и вообще, администратора вызову. — Добрый вечер, — с плохо скрытой за уважением насмешкой говорит официант. Тео смотрит на него исподлобья. Острые плечи, чёрные глаза с прищуром, винная форменная рубашка расстёгнута на две пуговицы, между — какой-то чёрный шнурок. Тео кивает. И начинается — тяжёлый аромат ужина, два комплекта столовых приборов, два фужера, зажигалка вспыхивает над свечами «для создания романтической атмосферы». Заплатил за двоих — изволь, а твоя личная жизнь нас, как говорится, не волнует. Официант стоит над столом — чёрные кудри обрамляют лицо, левая рука заложена за спину театрально-игривым жестом, — и наливает из высоко поднятой бутыли вино в фужер. Какие времена, такой и Дионис. Тео думает о Микеланджело Меризи, и взгляд его становится от того пустующим, безразличным. Не зрачки, а дырки от карандаша в пакете сока. — Эй, всё в порядке? Тео хочется ответить, что, конечно же, нет. Официант, сложив бледные руки с закатанными до локтей рукавами на груди и отставив в сторону худую ногу, в ответе не нуждается — повезло на клиента сегодня с таким кислым лицом, что самому в пору нализаться где-нибудь в подсобке. Хорошие официанты должны угадывать, что хочет клиент, ещё за секунду до того, как клиент поймёт это сам. — Да, — Тео вынимает из салфетки вилку и нож. — Всё отлично. Потрясающе. Официант себя, кажется, считает отличным. — А вид такой, будто срочно нужно составить компанию. Тео невольно усмехается. Давно ли клиентоориентированность заключаться стала в наглых работниках сферы услуг? Тео, конечно, тот ещё фарисей — он и сам не лучше. Сам нагло, бессовестно, бесстыдно всучивает клиентам детище Франкенштейна из мира мебели под видом замечательного «Чиппендейла». — Что, прям при исполнении? — Слово гостя — закон, так что да, при исполнении. Кодекс, туда-сюда, — говорит Дионис наших дней и откидывает чёрные волосы со лба. — Ладно, — в картах Тео везёт, и, хоть это не карты, правила игры он всё-таки принимает. — Может, и правда нужно. Инициативный официант, воровато оглянувшись, садится перед Тео — на место Китси, в оранжевый пузырь свечного сияния. На них оборачивается какая-то чета. — А чего один? Чего без своей Барби? Тео недоумённо вскидывает брови, но мысленно добавляет звёздочку чужой наблюдательности. Барби. Как верно подмечено. — Да брось, я тут не первый день работаю, в самом-то деле, — продолжает тот и разворачивает приборы с такой проворностью, будто должен был сидеть напротив Тео изначально. — Миллион раз вас видел. Ладно, не миллион. Раз пять, может. А она красивая — девчонка твоя, в смысле. Или не твоя уже? Тео его вспоминает. Тот самый официант, который однажды принёс замечательный тирамису в качестве комплимента от заведения и поставил его не перед Китси, а перед Тео, но та почему-то даже не возмутилась. Возможно, Китси не любит тирамису. Возможно, Китси просто плевать. — Какой ты проницательный. — Ну так! Хороший официант должен всё по лицу клиента понимать, — ухмыляется отличный официант и первый делает глоток вина. В тёмном взгляде у него поблёскивают огоньки. — Меня, кстати, Борис зовут, — упоминает как бы вскользь. — А с девчонкой что не так? Это похоже на театр абсурда, думает Тео. Бред, искажение. Перед ним должна сидеть Китси и смотреть на него мелководьем своих светлых глаз, он должен достать крохотную бархатную коробочку из кармана пиджака и выдавить из себя то, чего выдавливать не хочет, но должен. Как все нормальные люди. Но нет, перед ним сидит официант в винной рубашке и с винным пятном на губе, а кольцо вместе с орхидеей чахнут у Тео дома. Да и в пиджаке этом жарковато. Абсурд, кстати, если и сковывает, то точно не язык. — Несчастливая случайность, — брякает он в ответ и суёт в рот кусок стейка. Вкуса не чувствует. — Утром неожиданно пришёл к ней с цветами, а у неё другой. Как-то так. — Ну и ну, вот тебе и праздничек! — Да не говори. Борис закусывает губу, ловит взор Тео. Улыбается ему как-то мягко, нежно, что ли, что Тео аж передёргивает. Жалости ему не хватало. Но секундное наваждение проходит, уголок винного рта выворачивается в смешке, и Борис поднимает фужер: — Но в честь праздника-то можно и за любовь выпить, да? Тео стукается с ним фужером. Легко пить за то, чего нет. Он вновь оглядывает зал. Официанты всё разносят коктейли и с довольными лицами собирают чаевые, пламя свечей подрагивает от движений воздуха, пахнет какофонией женских духов. Борис орудует вилкой с ножом так же активно, как и его коллеги — подносами. Тео и хотел бы сказать, что общество Бориса его раздражает и изумляет, но не говорит. — Обидно с твоей девчулей вышло, ничего не скажешь, — вдруг вздыхает Борис, откинув кудри со лба. — Мне прям вспомнилось, как однажды я, уже навеселе, взял да и чихнул на четыре дорожки мефедрона. Четыре, представляешь! Вроде и на бабки-то не попал, а всё равно последние запасы были, обидно ведь. Испортил себе вечер. — Потому что не надо четыре равнять сразу. Надо по одной. — Тео пожимает плечами. Борис с интересом прищуривает глаза. — А я однажды так чихнул, что ударился головой об стол и разбил очки. В третьем классе было. Борис прыскает со смеху — вино выплёскивается из фужера. Слава дресс-коду, что хоть рубашка под цвет. Тео смотрит, как рубиновая капля стекает с подбородка, скатывается по кадыку и исчезает в воротнике. Борис открывает рот, чтобы сказать что-то наверняка язвительное, но не успевает — сбоку выскальзывает его коллега. Та самая официантка, которая встретила Тео и проводила, как Харон по реке Стикс, до столика. Высокая, узкобёдрая, с длинной змеёй собранных в хвост волос, и говорит она с хрипотцой, которая бывает у курильщиков — пористая шероховатость голоса, словно его против волокон обтёрли грубой наждачной бумагой. На пальцах много серебряных колец — как у Бориса. Харон, насколько помнит Тео своим крохотным пропитанным транквилизаторами мозгом, должен довозить до Аида. Ну, оплошал. Не только же «Уберу» адресами ошибаться. Потому что Борис, да чтоб у него вино в бокале высохло, похож не на Аида, а на Диониса. Девушка нагибается к Борису и говорит что-то — сердито, со змеиным шипением и, кажется, на украинском. Борис улыбается ей обворожительно. Тео сжимает вилку в руке и давит, как жука, в себе мысли о полотнах Караваджо — бледные молодые люди с чёрными блестящими кудрями, в руках фрукты и вино, иногда лютни. Караваджо, затравленно вспоминает Тео, в виде Вакха рисовал своего любовника. Вакханалия. Кровь и вино, вино и кровь. У Бориса на бледных губах красные пятна. Девушка снова что-то шипит. Борис приподнимается, целует коллегу в щёку и отвечает нарочито на английском: — Уйди уже, Мир. Не порть мне праздник! Мир оборачивается на Тео, буравит по-змеиному неподвижным взглядом — праздник? — и снова смотрит на Бориса. — Лицо-то вытри, празднующий, — усмехается она и бесшумно ускользает, будто её и не было. Борис небрежно растирает подбородок. — А это твоя? — Тео отодвигает тарелку с недоеденным стейком. — Мириам-то? — Борис вскидывает голову, перестав прикладывать к воротнику салфетку. — Да ты что! Нет конечно. У неё только девчонки, и их больше, чем у нас с тобой вместе взятых, уж поверь мне. — Я таких подробностей не знал, — возражает тот. — Да я тебе много чего вообще могу рассказать, — пожимает плечами Борис. Он прихлёбывает вино. Мысленно Тео совершенно точно не вплетает в кудри Бориса виноградные листья. Ладно, думает Тео. Ладно, может, клиентоориентированность и правда работает как надо, потому что только на истории Бориса можно отвлечься от трубящих тревожным горном мыслей — Китси, Том, Китси и Том. Том провёл очередную ночь у Китси, а перед носом Тео в очередной раз захлопнулась дверца в нормальную жизнь в большом доме с лужайкой и золотистым ретривером. Не то чтобы он этого хотел, конечно, но всё же. Борис, рассказывая с экспрессией оратора, размахивает вилкой с куском клубничного чизкейка — всё, как любит Китси. Туфли у Бориса дорогие и стучат каблуками о кафельный пол при ходьбе. Тео чувствует мысок туфли Бориса в своей брючине. — Работал я в прошлом году в одном греческом ресторане, — говорит Борис и указывает на Тео вилкой. — И попал, значит, на празднование годовщины основания ресторана. Так они мне и сказали, мол, Борис, у нас же все по-гречески, вот тебе, значит, венок из виноградных листьев. Ну я и ходил с этими дебильными листьями всю смену! Листья! Как Дионис, сказали! Нет, ну ты вообще можешь себе это представить? Белая тога, сандалии из кожи, кровь мешается с вином, обтекает точёные ноги. Тео кивает. К сожалению, он может. Мириам — Харон или всё-таки вакханка? Ещё Тео по-прежнему может сбежать куда-нибудь в Невадскую пустыню, про которую не то что бог вместе со святым Валентином забыли, про неё и грозовые тучи-то не помнят, или в Голландию. Грецию. Кипр, Крит. Политическое убежище в Эквадоре. У Тео гудит голова, Тео не хочет думать, как скоро вернётся домой и взглянет на проклятую орхидею. Разговор с Китси порядком поубивал нервные клетки. Когда Китси сказала, что Тео и понятия не имеет, каково это — любить не того человека, Тео вспомнил Тома и чуть не плюнул ей в лицо. А на пороге через плечо удивился, как много у них с Китси общего. Борис сворачивает из салфетки розочку и суёт её в недопитое вино Тео. Стебель, намокнув, розовеет и сгибается. Тео думает, что даже эта бумажка выглядит более искренней, чем выглядела бы орхидея у Китси дома. Тео думает, что между его самообладанием и согнувшимся от вина стебельком сходств больше, чем кажется. Борис щекочет его щиколотку мыском — очнись, мол. — Эй, — спрашивает он, — расслабиться хочешь? Розочка скрючивается и, вобрав вино, тонет совсем. Какая красивая, но бесславная смерть. Тео, к сожалению, знаком с некоторыми проявлениями поп-культуры и знает, к чему приводит уединение в туалете. Но почему-то всё равно встаёт и идёт за Борисом через весь зал, чтобы завернуть в тёмный коридорчик к залитой натриевым светом уборной для персонала. Над дверью он замечает камеру наблюдения. — Борис… — Да, Тео. Они подумают, что мы трахаемся, — Борис подмигивает ему и затягивает за собой, ухватив за запястье. — Но не переживай. В честь праздника простят. В белом свете у Бориса лицо острее, бледнее, а мешки под яркими и до одури тёмными глазами видны чётче. Тео мысленно добавляет звёздочку чужой красоте и убавляет звёздочку собственному голосу разума. Дерьмово он сегодня работает. Тео спрашивает: — Знаешь Караваджо? У Бориса как по волшебству в руках появляется пакетик с порошком. Он усмехается: — Это тот, у которого все мужики похожи на женщин с коровьими глазами? — Вообще-то, бык — это символ Диониса, — почти оскорбляется Тео, наблюдая, как Борис равняет визиткой мефедрон на сухом бортике раковины. В воздухе едко пахнет освежителем воздуха и хлоркой. У Тео свербит в носу. Борис сворачивает чьи-то чаевые в трубочку — почти как в кино, думает Тео. — Если чихнёшь, то я тебя, блин, прикончу, — предупреждает Борис. В смерти Тео не везёт. А греки, кажется, во время вакханалий не брезговали беладонной. Тео жмурится — свербёж сменяется холодком, по нервам разбегаются крохотные, как маленькие лечебные иголочки не толще волоса, искры. Становится легче дышать. Борис отбирает купюру и, откинув волосы от лица, сгибается над раковиной. Остатки гордости, самообладания и всего того, за что так ревностно держится Тео, сгорают в ритуальных кострах где-то на Парнасе. — Борис? Борис делает два шумных вдоха. Вскидывает голову, массируя ноздри. — Чего тебе? Тео облизывает пересохшие губы и чувствует на них привкус вина. Тео спрашивает: — Борис, ты любишь орхидеи? Взгляд у Бориса блестящий, живой, зрачки раздулись до размеров радужки. Зрачки увеличиваются, если смотришь на объект симпатии или, как сейчас, нагло нюхаешь в туалете ресторана. — Люблю, — почему-то улыбается он. — Особенно белые. А что? Тео улыбается в ответ.