blood of my heart

Фёдор встаёт в раздвижном проёме купе как тень. Длинная, нескладная тень в черепаховых очках и с мокрой газетой, некогда прикрывавшей голову от ливня, в руке. По лбу у него ползут капли, с плаща унылого кофейного цвета струится вниз вода. Фёдор последний раз оглядывается на натриево-светлый коридор, упираясь взглядом в таких же пассажиров, и входит в тёмный коробок купе. Вместе с Фёдором входит дождь. В пока ещё пустом купе тревожно пахнет пластиком и слежавшимися простынями. Яблочно-лёгкий сигаретный душок Фёдора тонет в чужом табачном запахе — тяжёлое, махровое горение смол и бумаги. Его незримый попутчик, кажется, предпочитает травиться насквозь. Фёдор вешает отяжелевший от влаги плащ на перекладину, бросает полупустой рюкзак на пустую кушетку и, осторожно положив сумку в изножье, устало опускается на жёсткий матрас. По стеклу ползут капли. Свет станционных фонарей бликует от капель и от двух пустых кружек в железных подстаканниках с сахарным осадком. С верхней полки — той, что напротив полки, находящейся над головой Фёдора, — торчит гитарный чехол, выглядывает край потрёпанной книги, смятое одеяло — даже в темноте такое белое, что хочется чихать, — свисает крылом мёртвого лебедя. Фёдор вспоминает своё детское развлечение — он любил выдумывать поэтичные истории о незнакомцах. — Блядь, — вдруг вздыхают сбоку. Фёдор вздрагивает. В проёме отряхивается от дождя незнакомец, вертя мокрыми кудрями, и из-за головы незнакомца то ли солнечной короной, то ли божественным нимбом вырывается свет. Фёдор цепляется взглядом за белые колени в прорезях чёрных джинс. Незнакомец цепляется взглядом за Фёдора. — О, — оживляется незнакомец. — Привет. Не серчай за «блядь» с порога. Фёдор непонимающе моргает. — Ничего. И привет. Незнакомец, почесав горбатый нос, усаживается напротив и невозмутимо откусывает от яблочного огрызка, оставленного им самим. Кольца на его пальцах чуть блестят в темноте. Фёдор, охваченный иррациональной неловкостью, принимается рыться в рюкзаке. Рюкзак, к сожалению, может порадовать его, помимо сменного белья, парочки футболок и вороха бумаг и ручек, только полупустой упаковкой крекеров, а так же — пачкой зелёных «Эл-Дэ» и скромной бутылочкой виски. Но Фёдор думает, что это было бы некультурно. Напиться с порога, в смысле. Фёдор достаёт крекеры, и незнакомец, будто спохватившись, оживляется. Он протягивает Фёдору руку через стол. — Я Борис, — улыбается он. Клыкастая озорная улыбка, один уголок чуть выше другого, на щеке проступила ямочка. Фёдор пожимает белую ладонь. — А ты кем будешь? — Фёдор. Борис, хмыкнув, стирает пальцем яблочный сок с подбородка. — Фёдор. Фё-дор. Ну здравствуй, «дар Божий». «Дар Божий» закатывает глаза. Борис, забравшись на кушетку прямо в потрёпанных шнурованных ботинках, не унимается: — А куда едешь? — Далеко, — с туманной усталостью отзывается тот. — Какое совпадение, — усмехается Борис. — Нам по пути. Фёдор невнятно угукает в ответ и принимается жевать сухое печенье. Борис, закусив нижнюю губу, с пару секунд изучает его взглядом. Потом всё же, поднявшись на ноги, спрашивает: — Может, ты чаю хочешь? Но Фёдор не успевает ответить. Борис, подтянув рукава чёрного свитера, хватает пустые кружки со стола, и Фёдору остаётся лишь проводить худую спину взглядом. Вспучивается под ногами колёсный грохот. Весь поезд будто подбирается, намагничивается, подрагивая, как скаковая лошадь, и начинает тихий разбег. Фёдор снимает кожаные «Конверсы» и, последний раз посмотрев на бегущие за окном столбы и бегущие по окну капли дождя, забирается на полку всем телом. В соседнем купе визжит ребёнок. Составный бег проходит по костям вибрацией, железный шепоток становится всё громче, всё резвее. Из коридора слышен скрип тележки проводника. Вскоре появляется, ногой задвинув за собой дверь, Борис. Покачиваясь, он доходит до стола и с грохотом ставит две дымящихся кружки с чайными пакетиками перед Фёдором. — Осторожней, очень горячо, — предупреждает он и садится обратно. Потом дёргает подбородком в сторону Фёдора. — И свет включи, а то чего впотьмах-то. Фёдор неумело нашаривает тумблер над изголовьем, и одновременно загорается два мягких пузыря — его и Бориса. Фёдор садится прямо, поджав пальцы ног в промокших носках. Борис деловито закидывает в свою кружку четыре куска рафинада и звенит ложкой, размешивая сахар. И теперь, в приглушённом свете, его лицо можно рассмотреть хорошо. Высокие скулы, чёткая линия челюсти, между ними впадают бледные щёки — по таким щекам в минуты ярости обладателя ходят приметные желваки. На шее у него, над ворсистым воротником свитера, виднеются мелкие родинки и несколько чёрных шнурков. Фёдор чувствует тревожное любопытство. Он знает Бориса несколько минут, а тот уже, как брошенный на белые простыни пистолет, своей чернотой искривляет пространство вокруг. Борис, заметив его интерес, с насмешкой вскидывает брови. Глаза у него с пытливым огоньком, очень тёмные и чуть раскосые. Так и пленяют мятежным очарованием, телепатически-настойчивым приглашением в путь. Или шуткой, в которой только небольшая доля — по-настоящему шутка. — Чего ты? Фёдор, покачав головой, отхлёбывает чай. И, конечно же, обжигается. Борис прыскает со смеху. — Говорил же, ну! И при этом сам гулко и с удовольствием глотает подслащённый кипяток. — Тебе-то нормально, — ворчит Фёдор, облизывая ошпаренные губы. — А ты меня с собой, Фёдор, не сравнивай, — авторитетно возражает он и смягчает тон улыбкой. Борис, облизнувшись, поворачивается к окну, и Фёдор замечает у него на щеке родинку. Фёдор от греха подальше опускает взгляд в чашку. — Ты любишь поезда? Я обожаю. Лучший транспорт. Но только не эти новые скоростные, — Борис снова смотрит на него и чуть кривится. — Ты когда-нибудь ездил на скоростных? — Ни разу, — отвечает Фёдор и по-детски дует на чай. — А я ездил. И мне не понравилось! Быстро, туда-сюда всё, а толку? Я вот, знаешь, потому и выбираю в старых кататься — сядешь себе, за окном леса мелькают, поля, и так хорошо. Ощущение неземное будто. — В каком смысле? — Ну, как тебе объяснить, — вздыхает Борис и сосредоточенно прикусывает большой палец. — Вот ты как бы выехал из одной точки, а в другую не приехал пока. Болтаешься между. Ты есть, тебя нет. Я как будто, знаешь, во сне. Или в чистилище. — Лиминальные пространства. Не один ты такой, — Фёдор макает крекер в чай и едва успевает отправить его в рот до того, как мокрый кусок расползся бы и отвалился. — Какие, говоришь? — Лиминальные. То, что ты описал. Между миром и не-миром, странное состояние, будто застрял в промежутке, будто находишься вне времени. Поезда, самолёты… Автозаправки, придорожные кафе, залы аэропортов, вокзалы. Точка перехода, дверь в обе стороны. Борис, хмыкнув, косится на него с пренебрежительным недоверием, и это Фёдора даже задевает. — Чего? — Не, ничего, — его подвижное лицо принимает вновь заинтересованное выражение. — Если уж у меня свои причины ехать подольше, то ты почему тоже решил? Очки Фёдора вспыхивают от пролетевшего станционного фонаря. — Потому что приезжать не хочу. — Вот как, значит, — выдыхает Борис и вытаскивает из упаковки два крекера. Остаток вечера и начало ночи они так и проводят за разговорами. Вернее, говорит один лишь Борис. Говорит и между делом плещет им в чай водку. Фёдор, сам от себя того не ожидая, почти засыпает от его эмоционального голоса, от запутанных историй из его жизни, подлинность половины которых автоматом завоевала сомнение Фёдора, и вскоре Борис, заметив его сонливость, трещать перестаёт. Он и сам устал — под глазами мешки, то и дело зевает. Фёдор в полуобморочном состоянии наведывается в конец коридора, к туалетам, и вскоре возвращается, чтобы упасть в тревожную, колючую дрёму. Колёсный стук особенно сильно проникает в его сны. Периодичный, как математическая функция, он рассчитанной силой бьёт усталое тело. Молоточки невропатолога от коленей по рёбрам до висков. Тук-тук. Фёдор непрестанно ворочается, перекручивая казённое одеяло, и его шорох кажется особенно громким в темноте, разрезанной тонкой нитью света через щель задвижной двери. Борис впервые смыкает глаза лишь к утру. Фёдора будит очередной детский визг за стенкой. Постель сбилась в изножье, составное дребезжание, кажется, пропитало сами кости и толкается теперь по жилам дополнением к крови и лимфе. Гудит голова. В коридоре слышится утренний скрип проводниковой тележки, где-то разговаривают люди, и Фёдор, не обнаружив Бориса рядом, в попытках подавить приступ тошноты сонно вываливается в проход. Фёдор нагибается над раковиной. Пол под ногами дрожит, стук ещё громче. Он проезжается по ушам, и Фёдор, пытаясь сосредоточиться, смотрит на своё отражение. Выцветшие глаза, несвежие волосы. Он снимает очки. Вода прохладная и по-железнодорожному мёртвая, но после неё становится легче, и Фёдор, зацепив очки за ворот свитера и растирая лицо, идёт обратно уже твёрже. — Доброе утро, — Борис, развалившийся на своей постели с книгой, машет ему ступнёй в воздухе в знак приветствия. Фёдор даже забывает удивиться его появлению. Буркнув то же в ответ, он возвращается к себе и вытаскивает из вещей блистеры с таблетками. Маленькие белые, синие покрупнее. Фёдор запивает их одним глотком вчерашнего чая и ложится обратно. — Какая кислая у тебя мина, — усмехается Борис. Фёдор, лёжа с закрытыми глазами, всё равно уверен, что и Борис не отрывается от чтения. Он огрызается: — Какая грязная у тебя голова. — А голова-то моя тут причём? — вскидывается тот. — Я думал, — вздыхает Фёдор и потирает виски, — мы делимся очевидными фактами. Борис фыркает в ответ. Одеяло шуршит — он поднимается на ноги, и Фёдор размыкает веки. Борис встаёт, выставив перед собой книгу, как лектор, и Фёдор успевает прочесть название. «Бойцовский клуб», Чак Паланик. Борис театрально прижимает ладонь тыльной стороной ко лбу и восклицает: — Я — разбитое сердце Фёдора! — Борис, — взмаливается тот. — Помолчи. — Я — больная голова Фёдора! Я — дрожь в… — Заткнись, — резко перебивает его Фёдор. Борис осекается, и его пробирает на смех. Он плюхается на край койки Фёдора и нависает над ним так низко, что Фёдор чувствует сигаретный запах его волос. — Расслабься, птичка, я просто пытаюсь поднять тебе настроение, — скалится Борис, но Фёдор не чувствует ничего, кроме раздражения. Ну, или почти ничего. — У тебя не выходит. — Ничего, это дело поправимое, — Борис выпрямляется и обнадёживающе хлопает Фёдора по бедру. Фёдор проваливается в коматозную дрёму ещё на полчаса и просыпается чуть менее разбитым от стука, с которым Борис ставит чай на стол. Уж получше, чем ребяческий писк. Фёдор садится, зевает в кулак, как вдруг Борис что-то кидает ему в руки. Фёдор инстинктивно ловит. — На, принёс тебе развлечение для пенсионеров, — говорит Борис, пока Фёдор крутит в руках мятую книженцию кроссвордов. — Ты только не хандри. — Ты её где взял? — Пошёл отлить, нашёл в туалете. Видать, кто-то забыл. Не пропадать же добру! Пролистав решённые страницы, Фёдор, подкреплённый горячим чаем и безысходностью, всё же достаёт обгрызенный на конце карандаш из рюкзака. За окном тем временем тянется позднее утро, бухнут грозовые тучи. Мелкие капельки остаются царапинками на стекле. Первое время процесс идёт вяло. Фёдор таращится на пустые клетки, буквы безмятежно смотрят на него. Борис, изнурённый бездельем, вдруг подсаживается к нему, и вот они вскоре уже, как школьники «на Камчатке», прижимаются бедрами, толкаются локтями, спорят над вопросами глупыми и не очень. — Фигурный подсвечник для нескольких свечей? Чего, блин? — Борис возмущается, упираясь острым подбородком Фёдору в плечо. — Это еврейский такой? — Это «жирандоль», неуч, — фыркает тот, но уже через секунду спотыкается сам. — Спит одна только в гробу? Это ещё кто? — Это ж «проститутка»! — Борис, хохотнув, заполняет все одиннадцать клеток. Обедают они сухими овсяными печеньями и чаем. Кажется, так будет вечно — звон ложки в чае, крошки теста заваливаются в постель. Фёдор за едой глотает таблетки, Борис, слепо разглядывая его руки, вдруг вспоминает про вареные яйца, взятые им с собой в дорогу. Фёдор, тихо матерясь, ползает под столом и собирает скорлупу. А потом Борис уходит, захватив с собой мусор. На Фёдора накатывает привычная апатия. Пустые послеобеденные часы он проводит, слоняясь от купе до кипятильника или туалета и обратно, буквы в его книжке, наскучившей по неясной причине, расползаются по бумаге. Скрежет действует на нервы все больше, в груди ноет от непреодолимой тоски. Фёдор не знает, куда себя деть. Наконец, закрыв уставшие от унылого ливня за окном глаза и уронив голову на руки, он засыпает прямо за столом, в окружении рассыпанных таблеток и пустых пузырьков. Сквозь анабиоз пробивается приглушённый гомон. Фёдор размыкает веки. За окном все погрузилось в сумерки, дождь лупит по стеклу с новой силой. Он, покачиваясь, доходит до двери и выглядывает из своего коробка в коридор — в конце, где туалеты, столпились люди. Недовольная женщина с ребенком требовательно стучится в дверь уборной. Фёдор, смотрящий сквозь сонную дымку, пожимает плечами сам себе и возвращается на койку. Он допивает остывший чай из чужой кружки и уже разматывает наушники, как вдруг дверь отъезжает. В проёме оказывается, конечно, Борис. По шее стекают ручейки, лицо красное, мокрые кудри осели и облепили лоб — видок уличного кота, которого из окна окатили водой за слишком громкие мартовские песни. Фёдор останавливает руки в воздухе. — О боже, — Фёдор поднимает брови. — Что с тобой? — В смысле? — Борис шумно шмыгает носом и утирает губы. — Голову помыл, не видишь что ли? — Где? Блин, как? — Жопой об косяк, Фёдор, — фыркает Борис и плюхается на смятое одеяло к себе. — Зашёл в толчок, сунул голову под кран, повозился немного — и вуаля. Фёдор, ошалело усмехнувшись, втыкает наушники в гнездо телефона. — А что, так можно было? — Не, не думаю. Ещё и неудобно, просто жесть. Тётки в дверь стучали. Я им кричу, мол, отвалите, хуёво мне. А они мне всё про дитяток своих говорили, мол, в туалет хочется. Я им сказал про второй туалет. Ну они обложили меня трёхэтажным матом, — смеётся Борис и потягивается. — Так вот что за очередь была, — протягивает Фёдор и включает музыку. Борис тут же встаёт и, скинув обувь, усаживается с ногами на полку рядом. Фёдор без слов протягивает ему один наушник. — О, — одобрительно кивает Борис. — «The Smiths». Отличные ребята. Фёдор прибавляет громкость. Его баюкает голос Морисси, его баюкает тихий стук колёс, полумрак и водопроводный запах волос Бориса. Борис закусывает губу, подбирается к Фёдору поближе и вдруг с тихим вздохом опускает голову ему на плечо. У Фёдора перехватывает дыхание. Он чувствует, как свитер тотчас пропитывается влагой, он почти уверен, что Борис уже закрыл глаза, он пытается подумать что это, наверно, как-то неправильно. И у него не получается. Борис, окрылённый молчанием, совсем расслабляется у него на плече под барабанный проигрыш. — Ты играешь на гитаре? — Фёдор нарушает смущённую тишину, в который раз подняв взгляд на чехол. — Нет, для красоты вожу, — отзывается Борис в плечо с тихой насмешкой. — Играю, да. Вон, — не открывая глаз, поднимает ладонь, чтобы показать мозоли на пальцах. — Профессиональная деформация, понимаешь. Но тебе не сыграю — струн на ней нет. Перед отъездом так херачил, что в порыве порвал две. Фёдор таращится на пустой стол. От Бориса вполне ожидаемо исходит прохлада, но вместе с ней по телу, вопреки логике, расползается тревожно-мягкое, приятное тепло. Песни перескакивают одна за другой. И если бы не они, то счёт времени точно бы затерялся где-то в тёмных уголках купе. Провод наушников — тонкая нить, соединяющая двух в одно, — всё болтается между ними, когда Борис вспоминает про кроссворды. И про недопитую водку. Круглый столик на одной ножке — «геридон», родина огурца — «огород», строки заполняются по вертикали и по горизонтали, размножая не очень остроумные шутки и язвительные ремарки. Борис всё подливает им водки в чай. Вскоре чай кончается, но водки обнаруживается ещё шкалик помимо той, уговорённой уже, початой бутылки со вчерашнего вечера. Борис трясёт в воздухе унизанной кольцами кистью. Он стоит между полками, свет из щели очерчивает его силуэт, а высохшие кудри теперь завиваются ещё сильнее, торча в стороны чёрными пружинками. — А что если в обратную сторону — тоже правда? — Борис топится в пьяной философии, и голос у него переливается. Фёдор раскачивается на койке вперёд-назад как кукла-неваляшка. — Но почему мы такие, какие мы есть? — Потому что, птичка… — Бориса заносит вперёд, на Фёдора, но он вовремя выпрямляется и встаёт в позу корифея — глаза закрыты, палец воздет к небу. — Потому что, мне кажется, иногда наши ошибки — это то, что приводит нас к добру. Как ты считаешь? Фёдор никак не считает. Мысли, короткие-короткие, деревянные-деревянные, как у Буратино, расползаются и выпадают за пределы головы, смазанная картинка — пустая пачка «Юбилейного», карандаши и бумажки, бледное пятно черноглазого лица, — рассыпается на пиксели. Голова идёт кругом. А говорил терапевт Фёдору таблетки не мешать с алкоголем. Борис нагибается и пропускает пальцы сквозь волосы Фёдора. Тот поднимает на него осоловелый взгляд. — Слушай, — задумчиво тянет Борис. — По-моему, тебе самому башку помыть пора. Другие пассажиры, конечно, тоже напились чаем, кофе, дешёвым разливным пивом, купленным на промежуточной станции. Другим пассажирам, конечно, тоже хочется в туалет. И они, конечно, молотят в дверь, которая закрыта уже минут десять. Борис, хохоча, хватает Фёдора за шею и всё пытается согнуть его так, чтобы голова влезла под кран, и, когда это наконец удаётся, Фёдор взмахивает руками в тесном пространстве и булькает смехом под струёй воды. — Эй! Я ж захлебнусь! — Не пизди! — Борис, покачнувшись, свободной рукой хлопает его промеж лопаток. — Мойся давай! Фёдор снова хрипит что-то невнятное, и Борис убирает руку. Стоило бы подумать, наверно, как недвусмысленно будет выглядеть картина — два пьяных молодых человека, схватившись под ручку, вываливаются на людей вдвоём из одного туалета. Они не думают. Соседи по поезду встречают их далеко не комплиментами, а они, шатаясь и собирая плечами вертикальные поверхности, непомерно долго бредут до их купе. Фёдор чуть не спотыкается на пороге, норовя утянуть Бориса за собой. Но тот вовремя дёргается в сторону, чем удерживает обоих на ногах. Они вылизывают последние капли водки, подъедают последние запасы. Становится совсем нечего делать. — Ох-ох, — мечтательно ухает Борис, лёжа на полке Фёдора и почесывая подтянутый живот под свитером. — Сейчас бы пивка да фильмец какой-нибудь, скажи? — Куда тебе ещё и пива? — Фёдор возмущается из-под стола. Куда-то подевались его очки — руки шарят по ковролину, но натыкаются лишь на обёртки шоколадных батончиков и крошки. — Мог бы и согласиться! — Борис обиженно хлопает ступнёй Фёдору по заднице. Фёдор, на ощупь протянув руку, мстительно щипает Бориса за бок. Тот вскрикивает и заходится глухим, грудным смехом. — Ну, фильм-то у меня есть. Фёдор бросает попытки разыскать очки и поднимается. Борис всё так же лежит на постели — свитер задрался до рёбер, оголив бледную кожу, лицо раскраснелось, взгляд пьяно блестит в темноте. Он облизывает губы: — Правда? Надеюсь, не мелодрама какая-нибудь для девчонок? Фёдор заплетающимися руками достаёт ноутбук из сумки. С грохотом ставит его на стол. — Понятия не имею, — отмахивает он и устраивается рядом с уже севшим нормально Борисом. — Я по названию выбирал. Понравилось — скачал. Жидкокристаллический свет ударяет в глаза. Фёдор щурится — всё вокруг расплывается радужным ореолом по краям, буквы на экране отплясывают чечётку. — «Вечное сияние чистого разума», — бубнит Борис название файла. — И ты вот это по названию выбрал? Очень на тебя похоже! Фёдор ничего не отвечает и жмёт «Воспроизвести». — Надеюсь… — Борис прерывается для громкого зевка. — Надеюсь, всё-таки не мелодрама. Я на них засыпаю всегда. Фёдор всеми силами пытается напрягать извилины и регистрировать происходящее на экране. Вот главный герой, унылый мужик в пальто и с портфелем, стоит на вокзале, вдруг он, взъерепенившись, срывается на бег, чтобы поменять маршрут и сесть в другой поезд, в поезде же, по закону жанра, встречается разговорчивая яркая незнакомка, с которой у унылого мужика неожиданно обнаруживается много общего… Борис клюёт носом. И на том моменте, когда унылый мужик и яркая незнакомка романтично лежат под звёздами, Борис и Фёдор, неудобно повалившись друг на друга, уже храпят в мягком сиянии экрана. Утро звенит в голове колоколами. Фёдору хочется взвыть. Он обнаруживает себя лежащим на полке в компании только похмельной мигрени и отвратительного привкуса во рту. Ноутбук закрыт и стоит на столе, рядом лежат запылившиеся очки. Бориса в купе нет. Фёдор с трудом садится на постели, и, когда он натягивает на нос кое-как протёртые рукавом очки, дверь всё-таки отъезжает. — О, Спящая Красавица проснулась, — усмехается Борис. Выглядит он неважно — кудри разметались, под глазами синяки темнее прежнего, белки красные от лопнувших капилляров. — Что, головка бо-бо? — Отвали, — закатывает глаза Фёдор. — Сам же меня напоил. — Ой, только не драматизируй! Ты вполне мог отказаться, — фыркает тот в ответ и укладывается к себе, похрустывая огурцом. Фёдору не хочется знать, у кого он его отобрал. Фёдор поднимается на ноги и скептически оглядывает своё отражение в зеркале на двери. Помимо прочего высохшие с божьей помощью волосы теперь стоят торчком. Фёдор безуспешно пытается пригладить их пальцами, приминает чёлку и почёсывает затылок, но всё тщетно. Он все равно похож на лохматого щенка. — Да забей, — говорит Борис, облизывая пальцы, со своей кушетки. — Всё равно красивый. Фёдор бросает на него через плечо взгляд, полный нечитаемых чувств, и выходит в коридор. Поезд гремит в туалетах особенно сильно, и Фёдора, стоит ему зайти в кабину, начинает мутить в разы сильнее. Вот так бывает — заходишь в уборную поправить прическу, а на деле несколько минут корчишься над унитазом, пока из него на тебя с сочувствием смотрят ошмётки вчерашнего веселья. Но волосы он всё-таки приглаживает и даже умывается. Натриевый свет слепит Фёдора. Он на ноющих ногах добредает до купе, но тут же пугается, что ошибся дверью. На его сгорбившуюся фигуру оборачиваются две незнакомые девушки — одна сидит на его полке, другая устроилась на полке Бориса. И тут выглядывает из-за пушистых волос он сам. — А вот и мой угрюмый сожитель, — шутливо-деловым фоном объявляет Борис, и гостьи прыскают со смеху. — Велю любить и жаловать! Фёдор только морщится. При других обстоятельствах он бы, наверно, заинтересовался девушками, нашёл бы их весьма привлекательными, но, пока его самого находит привлекательным лишь похмелье, Фёдор не может даже среагировать ни на завораживающе-холодную красоту блондинки с до одури светлыми глазами, сидящей на его месте, ни на рыжий георгин волос и веснушчатое лицо второй гостьи в узорчатом свитере, которую Борис приобнимает за плечи. Девушки встречают его неподдельным интересом во взгляде. Фёдор огибает ту, что сидит на его постели, чтобы добраться до своих вещей и, усевшись, глотает аспирин. Борис дружелюбно трогает его ногу своей под столом. Рыжая гостья оживляется и протягивает маленькую ладонь с остриженными под корень, как у Бориса, ногтями: — Ты, стало быть, Фёдор. Меня Поля зовут. — Пипетка! — Борис смеётся, когда Фёдор пожимает её руку, и хлопает девушку по плечику. — Отстань, — она шутливо отталкивает его. — Я не Пипетка! Я Полина. — А я Катя, — светловолосая девушка протягивает длиннопалую кисть с белым маникюром. Фёдор, поморгав, пожимает руку и ей. Борис с дружелюбным оскалом выдерживает взгляд Фёдора, полный неясного раздражения и недовольства, и решает развеять угрюмость, вошедшую вместе со своим попутчиком, очередной байкой. Жаль, что Фёдор её уже слышал. Но девушки оказываются удивительно приятными собеседницами, и Фёдор вскоре оттаивает. Оказывается, они вошли на той промежуточной станции, которую Фёдор и Борис благополучно проспали вместе на одной койке. Катя — студентка банковского дела, Поля же учится в консерватории играть на флейте. Смешение их духов — благородный морозный шлейф дорогих духов Кати и странный дуэт цитрусовых и лаванды, исходящий от Полины, — почти заглушает запах борисовых сигарет. Вдоволь наговорившись, гостьи возвращаются к себе на обед, и Борис, хлопнув себя по коленям, с доброй усмешкой смотрит на Фёдора. — Ну как, болящий? Лучше тебе? — Лучше, — отмахивается Фёдор. — Ты как с ними познакомился вообще? — Ну, как тебе сказать… — Борис щипает себя за нос. — Я попытался у них со стола яблоко стащить. Брови Фёдора изумленно взлетают вверх. Борис хлопает чёрными ресницами: — Что? Я шёл по коридору, смотрю: дверь настежь отъехала, в купе никого, на столе пакет с яблоками открытый. Дай, думаю, возьму. Зашёл уже, почти руку протянул, как вдруг они заходят! Пришлось отмазываться! Но, как видишь, отмазался же. И вполне удачно, — подмигивает он. — Борис, ты пиздец. — Спасибо за комплимент, — смеётся он в ответ. — Почему ты меня-то ещё не обчистил? — Фёдор закатывает глаза и достаёт из рюкзака книгу. — Потому что я тебя знаю и ты мне нравишься, — оборачивается Борис уже в проёме. — Катись к чёрту, — раздраженно бормочет Фёдор ему вслед. И Борис укатывается. Фёдор успевает заскучать за чтением, сходить себе за чаем, вернуться и допить его, когда тот снова входит к купе. И бросает на стол коробку лапши быстрого приготовления. — На, — кивает Борис на «Доширак». — Пообедай, а то как Кощей. — Я стесняюсь спросить, где ты это взял. — Ну и не спрашивай! Всё равно догадался. И хоть бы спасибо сказал. — Ты украл у людей еду! За что, извини меня, я должен тебя благодарить? Борис искренне изумляется. Его худая грудь под свитером вздымается на вдохе. — Да чего ты злой какой с утра, я не пойму? Фёдор возражает что-то невнятное и, наспех содрав этикетку с лотка, уходит с лапшой к кипятильнику. Всю недолгую вылазку его преследует ощущение, что его вот-вот заметят с чужим украденным обедом, поэтому он, воровато оглядываясь, возвращается на место так быстро, что кипяток едва не выплёскивается на ходу. Обед проходит в молчании. Фёдор случайно высыпал весь пакетик бульона и теперь жуёт чрезвычайно острую лапшу — рот горит, из глаз вот-вот хлынут слёзы. Борис же, дочитывая последние страницы «Бойцовского клуба», грызёт семечки. Фёдор снова проводит послеполуденные часы в гордом одиночестве. Он даже от безделья досматривает фильм, начатый ночью, и даже чуточку жалеет, что они всё-таки заснули — фильм стоил того, чтобы вставить спички в глаза и продержаться еще хоть чуть-чуть. От Бориса, когда он входит ближе к шести вечера, разит сладко-цитрусовым девичьим ароматом. Фёдор поднимает голову от чтива. Борис показывает ему колоду карт: — Может, сыграем? Как считаешь? — Давай, — Фёдор откладывает книгу. — Почему нет. Борис садится на полку к нему, подогнув под себя худую ногу. Пока он сосредоточенно тасует колоду худыми, вёрткими, как у пианиста, руками, они решают остановиться на игре в «дурака». Борис играет хорошо, Фёдор — не хуже. Несмотря на то, что Борис пытается мухлевать, Фёдор против собственной воли чувствует, как уровень озлобленности на попутчика неумолимо ползёт к нулю, но, когда он почти уползает в минус, Борис вдруг сетует: — Да чёрт! Поровну всё. Неинтересно впустую бить друг друга. А на желания слабо? А, как говорится, сам вырыл яму — сам в неё попадешь. Первый кон выигрывает Фёдор. Борис складывает руки на груди и нервно фыркает: — Ну давай, везунчик. Придумывай. Фёдор чувствует за собой власть, но загадывать что-то глупое из серии кукареканья на публику и стойки на голове не хочется, а ничего другого хоть немного конкретного на ум не приходит. Отложив карты, он неспешно, серьёзно говорит: — Хорошо. Тогда сделай сейчас то, о чём пожалеешь. Борис открывает рот, чтобы возразить, но Фёдор не даёт вставить и слова: — Я имею в виду, действительно пожалеешь. Я не про то, чтобы обчистить очередных бедняг или построить идиота перед проводницей. Сделай то, что заставит тебя почувствовать настоящий стыд. — Стыд... Стыд, — скалится Борис, будто примеряясь к слову. Вздохнув, он оглядывается на дверь. — Ладно, сегодня тебе реально очень повезло! Будь по-твоему. Фёдор сидит неподвижно, как Будда. Вдруг Борис тянется к нему, кладёт ладони на щёки и, закрыв глаза, целует прямо в губы — крепкий, тёплый поцелуй с табачным привкусом. Внутри у Фёдора взвывает сирена. Но Борис тут же выпрямляется и, дрожащей рукой откинув кудри со лба, выдыхает: — Ну что, играем дальше? Уже перетасовывая колоду для нового кона, Фёдор глухо спрашивает: — Пожалел? — А ты как думаешь? — Борис на вопрос отвечает вопросом, который сам по себе ответа не требует, и принимает у него карты. Справедливость возвращается к Борису — «в дураках» остаётся Фёдор. — Ну, не знаю, что и пожелать, — взгляд Бориса ошалело проносится по купе. Голова пустая практически до эха. — Желаю, чтобы ты поднял задницу и принёс мне чай. С четырьмя кубиками сахара. — Я запомнил, сколько сахара ты кладёшь, — скрипит Фёдор и, схватив со стола кружку, выходит в проход. Руки не слушаются, сердце отплясывает где-то в глотке. У кипятильника он сталкивается с Катей — она стоит, скрестив худые ножки в розовых лосинах, и заваривает матчу. Травяной запах разносится по коридору. — Ох, это ты, — бесцветно улыбается она, стоит ему встать перед кипятильником с кружкой. Но вдруг в её голосе проступает беспокойство. — Всё в порядке? Ты весь красный. Фёдор булькает кипятком и суёт в него чайный пакетик. В воде почти сразу появляются коричневые разводы. — Всё просто отлично. Я в полнейшем порядке. Катя провожает Фёдора взглядом до самого купе. Стоит ему войти, как Борис оборачивается на него, закусив губу. Он продолжает наблюдать и за тем, как Фёдор бросает в чай рафинад, а когда он, наконец, протягивает ему кружку, то Борис, забирая её, будто специально касается пальцев Фёдора своими. Ещё в самом начале третьего кона, когда на простыне уже лежит четвёрка карты, но Борис, тем не менее, успевает допить чай, дверь отъезжает и в щели показывается рыжая голова Полины. — Простите, что я так врываюсь, — смеётся она и кивает в сторону. — Зайдёте, может, к нам? У нас торт есть — я сама пекла. Фёдор и Борис, переглянувшись, молча выходят за ней. Разбросанные карты так и остаются лежать на измятой ими постели, точно рваные куски шифера, которые разметало по улицам прибрежного городка катаклизмом. Тортом оказывается веганский «медовик». Душистый, рассыпчатый, он невольно напоминает Фёдору о детстве, о маме. О том времени, когда не было проблем, а если и были, то не серьёзнее разбитой во время салок на детской площадке коленки, и о времени, когда его не целовали попутчики в поездах за игрой в карты с таким придыханием, будто он — любовь всей их жизни. Фёдор искренне пытается отвлечься на девушек. Поля обожает музыку. Поля любит ходить по музеям вместе со своим дядей. У дяди живёт замечательный старый пёс по кличке Космо — Поля говорит, что он любит куриные отбивные и когда ему чешут брюхо, Поля говорит, что очень по нему скучает. А у Кати большая семья — мама, папа и ещё три брата. Папа всех хочет приобщить в парусному спорту, у них есть собственная яхта, на которой летом семейство рассекает по волнам. Но один из её братьев предпочитает парусам аниме и всё, что связано с азиатской культурой — в старших классах за плакатами на стенах его комнаты нельзя было увидеть обои, а сейчас он мечтает найти себе японочку. Фёдор даже подумывает обменяться с Катей и Полиной контактами. Но вот Борис, слизывая с пальцев крошки, мимолётно бросает на него взгляд раскосых глаз, и все попытки Фёдора собрать мозги в кучку проваливаются с оглушительным треском. За окном чернеет. У Фёдора болит голова. — Прошу прощения, — он, чувствуя, что сидеть уже невмоготу, изображает сожаление. — Я пойду, хорошо? Очень устал, правда. Иначе засну прямо здесь. — Уже уходишь? — Полина же расстраивается вполне натурально. — Будем скучать! Борис не произносит ни слова. Он закидывает в рот виноградинку и делает шумный глоток матчи. Катя, заправив за ухо светлую прядь, вежливо улыбается: — Заглядывай ещё. Поблагодарив за ужин, Фёдор на радостях, что наконец сможет побыть один и перевести дух, вываливается в коридор и спешит к себе. Но радость быстро улетучивается. От одного взгляда на забытую колоду его охватывает такая иррациональная, тупая злость и ещё более нелогичная обида без адресата, что хочется открыть окно прямо сейчас и на полной скорости выбросить всех этих дам, валетов и тузов по ветру — чтоб только атласные рубашки сверкали. Фёдор выдыхает, собирает карты и аккуратно оставляет их на столе. Но в окно всё же выглядывает — небо такое чёрное, что кажется, будто его нет вовсе, а чернота — это непрогруженные текстуры видеоигры; дождь лупит с новой силой. Где-то вдали светятся фонари над незнакомым селом. Потушив свет и оставив очки рядом с колодой, Фёдор ложится лицом к стенке. Засыпая, он думает, что ему бы таблеток посильнее надо купить. Эти сдают позиции. Стук колёс перетекает в уличный гомон. Снова — дождь, зебра на асфальте, белый плащ мамы. Феде тринадцать лет. На Федю и маму несётся автобус. Рёв тормозов, фары у самого лица, всё тело пронзает костоломной болью, и Федю отбрасывает в сторону. На мамином плаще расцветают красные розы. Федя, растянувшись на асфальте, кричит так громко, что вскоре перестаёт слышать сам себя. — Фёдор! Эй! Голос бьёт пощёчиной, но не пробуждает. Это Борис склонился над ним — теребит за руку нервно дрожащее тело в попытках выдернуть из ночного кошмара, пока поезд замедляет бег. Фёдор не понимает, что происходит. Поезд останавливается. — Станция, говорю, — повторяет Борис и тянет его на себя. — Курить пойдёшь? Слова Борис долетают словно через толщу воды — плоские, приглушённые, больше чувствуются, чем слышатся. Тело кажется чужим, мозг, затопленный нескончаемым ужасом воспоминаний, наотрез отказывается воспринимать действительность. Фёдор плетётся сквозь вагон как сомнамбула. Спрыгнув на асфальт, Борис насмешливо подает руку Фёдору как даме. Фёдор же, всё ещё пребывая где-то не здесь, за шутливо протянутую руку хватается по-настоящему и криво ступает оземь. Борис прыскает со смеху. Это отрезвляет — Фёдор выдёргивает пальцы и, наконец, озирается. — Где мы вообще? — Не знаю, в жопе какой-то, — Борис откидывает кудри. — Забыл название станции. Небо всё такое же чёрное, но вместо ливня летит лишь морось. Фёдор зябко растирает плечи. Народ скучковался на длинной полосе асфальта между двумя путями, и на обоих стоит по поезду, а над людьми то тут, то там поднимаются облачка сигаретного дыма. Фёдор хлопает по пустым карманам. Сигарет нет. Борис понимает его без слов — протягивает одну из своих, подносит зажигалку, и, чтобы пламя не потухло, Фёдор накрывает его ладони своими. Борис выпускает толстую струю дыма. — Тебе снился кошмар, да? Я бы не стал тебя поднимать, честное слово, но ты так метался. Фёдор кашляет — это не его легонькие «Эл-Дэ» с яблочным вкусом. От борисовых сигарет саднит горло. Фёдор отводит взгляд на вереницу вагонов. — Да. У меня такое бывает. Борис цокает языком и в сочувствующем жесте приобнимает его плечи. Столпотворение редеет, поднимается ветер, и сквозь порывы доносится гнусавое, сквозящее такой тоской и безысходностью объявление посадки, что, наоборот, хочется вот так остаться на богом забытой станции, где тебя самого никто не знает, и начать новую жизнь без гроша за душой. Фёдор с Борисом запрыгивают в поезд последними. Едва дойдя до кушетки, Фёдор скидывает обувь и тут же укладывается обратно. По вагону снуют новые пассажиры, и он всё ждёт, что в их полупустое купе, наконец, войдут попутчики, но никто так и не появляется на пороге. Свет тонким лезвием вырезает силуэт Бориса, копающегося в вещах. Фёдор хмурится. — Борис? Тот оборачивается. Подходит, садится на край чужой постели. Его лица теперь не видно, всё снова погружено во тьму, но Фёдору видеть его необязательно. — Ты ведь утром сходишь, да? — Ну да. В семь с копейками, не помню точно. — А сейчас сколько? Борис шуршит тканью, светит в темноте мобильником и убирает обратно в карман. — Двенадцать дошло. Выходит, Фёдор проспал всего три часа. Он переворачивается на спину. — Разбуди меня, когда будешь уходить. — На кой? — Борис изумляется, и Фёдор почти наяву видит: поползли вверх чёрные брови, на лбу прорезались удивлённые морщинки. — Провожу тебя. Так разбудишь? — А, — отмахивается он. — Ладно. Тон у него звучит вяло и не слишком-то убедительно. — Пообещай, что разбудишь, — повторяет Фёдор. — Господи, Фёдор! — Ну что? Слышится раздражённый вздох. Вдруг Фёдор чувствует, как на его щёки снова ложатся ладони Бориса — тёплые, все в серебряных кольцах и с загрубевшими от гитары кончиками пальцев. Фёдор замирает, закрывает глаза, задерживает дыхание. Борис гладит большим пальцем скулу. Потом, нависнув над ним, целует приоткрытые губы, и поцелуй этот лишен той карточной спонтанности, резкости, насмешки и несерьёзности — Борис душераздирающе мягок. Фёдор знает, что Бориса надо оттолкнуть. Фёдор знает, что Бориса надо оттолкнуть, но Фёдору, как бы громко ни выла тревога в мозгу, как бы ни разбивались вдребезги нейронные связи и вкусовые рецепторы ни вязли в никотиновой горечи, до боли сильно хочется притянуть Бориса ближе. Запустить пальцы в кудри. Уложить рядом и попросить остаться. Борис напоследок мажет губами по подбородку и встаёт на ноги. Свет снова обводит его острое плечо. Он расшнуровывает ботинки, гулко скидывает их на пол, ложится к себе. Шуршит одеялом. — Спи уже, — шепчет он. — Спокойной ночи. Фёдор укрывается с головой и отворачивается. — Спокойной ночи. Фёдора подкидывает из сна. Он распахивает глаза, хватает телефон со стола, включает — девять утра. Поезд бежит по рельсам. Девять утра. Фёдор чувствует себя таким дураком, каким не чувствовал со школьной скамьи. Другая полка пустует, одеяло лежит истерически аккуратно, нигде не видно ни сумки, ни чехла от гитары, в воздухе остался только едва уловимый табачный аромат, который, кажется, вот-вот выветрится через отъехавшую дверь. Бориса нет. Девять утра, и Бориса нет. Фёдор садится на постели. Растирает след от подушки на лице. Натягивает обувь, встаёт на ноги перед столом — на нём лежат очки, пачка «Юбилейного», которой ещё вчера не было, и потрепанный томик «Бойцовского клуба» на том месте, где должен лежать «Идиот» Фёдора. Насмешка над ним, дураком. Шутка. Фёдору снова хочется распахнуть окно. Он берёт детище Паланика, стискивает его в руке, как гранату перед самым броском, но вдруг замечает торчащий из середины рваный клочок бумаги. «Если хочешь свою книгу обратно, то позвони, как приедешь.» Фёдор пробегается взглядом по номеру — размазанный карандаш, одиннадцать торопливо нацарапанных чисел. И вдруг из-за спины: — Доброе утро! Он чуть не подскакивает. В спешке засунув записку в карман, Фёдор с кривой улыбкой оборачивается на вставшую в проёме Полину: — И тебе доброе. Поля — лохматая, розовощёкая, будто только-только встала ото сна, в горчичном свитере, — удивлённо осматривает купе. Хмурится. — А где Борис? Сошёл на станции уже, да? — Ага, — Фёдор чувствует, как колотится у него сердце. — Было очень рано. Решил не будить. — Вот блин, — сокрушается она. — Жалко очень, лучше бы разбудил. Не попрощались ведь! Фёдору пожимает плечами в ответ, мол, ты права. Поля со вздохом склоняет голову набок. — Грустно, грустно. Но ты, если хочешь, можешь позавтракать с нами. Пойдёшь? Раскосые чёрные глаза, три шнурка болтаются вокруг шеи. Фёдор сосредоточенно переводит дух, пытаясь заглушить пузырящееся внутри ликование, придурковатую радость и волнение об одной только мысли о проклятой бумажке, и кивает: — С удовольствием.