After the Fall

      — "У здорового человека могут быть отклонения, которые могут показаться психическим заболеванием... Печальная правда заключается в том, что жизнь человека состоит из противоположностей — дня и ночи, рождения и смерти, счастья и страдания, добра и зла. Мы не уверены даже в том, что какое-то одно будет преобладать над другим, что добро победит зло, или радость — боль. Жизнь — это поле битвы. Оно всегда существовало и всегда будет существовать..." — тихий голос говорящего медленно угасал на каждом слове, что произносили его пухлые губы.       Еле слышимый шелест страниц иногда прерывается, а небольшие руки юноши проходятся по шершавой бумаге в поисках слов, которые вмиг цепляет прищур темно-карих глаз. Губы молодого человека тихо нашептывают слова из книги, иногда прерываясь и будто смакуя их. Вместе с этим легким, как ветер, шепотом и звуками шороха старой пожелтевшей бумаги звучит песня ветра, которая отдается веткам дерева, бьющимся в окно тускло-освещенной палаты и будто пытающимся пробраться к сидящему на узкой кровати парню, чтобы дать ему глоток свежего воздуха.       — Или чтобы забрать меня? — резко шатен захлопнул книгу и посмотрел на то самое небольшое окно, которое позволяло лучам заходящего солнца проникать в комнату, делая её чуть светлее, а улыбку парня еще красивее.       Завороженный картиной вечерних цветов и теней листвы, что жарко пылает и горит в свете красного солнца, мальчик вглядывается в грязное стекло, теребя в пальцах мягкую и местами порванную книгу, что выдавало в ней несколько десятков лет существования. Подняв голову вверх, парень уставился на потолок, нашептывая:       — Жизнь – поле битвы? Тогда почему, еще даже не начав бороться на этом поле, мои лук и стрелы забрали, лишили возможности двигаться, видеть, слышать? — мальчик прикусил нижнюю губу и, прикрыв глаза, упал спиной на кровать, прижимая книгу к груди.       Перевернувшись на бок под звук скрипа кровати, он прикрылся тонким грязно-белым одеялом, будто пытаясь спрятаться от кого-то. Книга все еще покоилась рядом с ним, мнясь от этого еще больше.       В голове все тот же сумбур мыслей, в ушах все та же лёгкая, ненавязчивая мелодия ветра, что вертелась в его памяти, казалась до боли знакомой и навевала какие-то теплые, местами грустные воспоминания. Темные волосы парня купались в свете ярко-красного, уже уходящего за горизонт солнца, бледные руки, сжимавшие обложку, медленно ослабляли свою хватку, плавно съезжая на серую, с оттенком голубого, рубашку. Полуприкрытые глаза смотрят на скудный интерьер палаты, провожая двигающуюся тень, что образовалась от покачивающейся листвы пылающих осенним огнем деревьев.       — Я проиграл? — тихий голос нарушил природную тишину в маленькой комнате, отчего сам обладатель его вздрогнул.       Последовавший судорожный вздох стал началом исчезновения солнечных лучей из комнаты. Все окружающее мальчика пространство постепенно погружалось в вечерний сумрак, охлаждая цвета закатного солнца и оставляя невидимый пар от соприкосновения холодных и туманных сумерек с остатками жарких лучей небесного светила.       Перевернувшись на спину, парень стер накатившие первые слезы и дрожащими губами улыбнулся в поникший в серо-синих цветах прохладного вечера потолок. Мальчик, шумно вдыхая носом тяжелый воздух, пытался успокоить себя и усиленно думал над чем-то, доказательством чего являются собравшиеся на лбу складки и сосредоточенный взгляд карих глаз, направленный вверх.       — Могу ли я стать королем, не имеющим войн с самим собой? Могу ли я стать королем без позолоченной короны? Могу ли я стать королем своей воли? Могу ли я...       Бесконечные вопросы сыпались в потолок, заполняя комнату безмолвным незнанием. Поток их не кончался и на каждый мальчик не знал ответа. Озадаченность появилась в его глазах, а руки пытались нащупать все ту же шершавую и потрепанную обложку старой книги Юнга.       Перелистывая быстро страницы, не замечая как рвутся и сминаются их уголки, молодой человек бегал по ним глазами в поисках таких сейчас важных для него ответов на многие вопросы, но все строчки, что удавалось читать, не были теми, в которых он нуждался. Все слова казались незнакомыми, а буквы смешивались между собой, принося владельцу книги головную боль, отчего, перестав искать истину в книге, парень отбросил её в противоположный угол кровати и отвернулся, тяжело дыша.       Попытки понять себя всегда были сложны для него, потому что познание себя есть трудный путь, преодолеваемый всю жизнь. Будучи в поиске самого себя, очень трудно остаться собой и не потеряться в собственных масках, которые создаются нами всю жизнь, скрывая нас от слабостей и страхов. От самих себя. Приняв себя, ты найдешь ту ниточку своего сознания, своей души, что приведет тебя к той главной двери, ведущей к гармонии с собой.       Однако для обычных людей время ограничено в несколько десятков лет, что мешает жить так, как хочет того твоя душа. Бесконечные рамки и устои сегодняшнего мира мешают раскрыться по-настоящему, разделяя общество на правильное и неправильное. Пугаясь нового, неизведанного, отличающегося от стандартов, этому явлению сразу же навешивают ярлык "неправильное", "испорченное", а затем просто ломают, помещая тебя в смирительную рубашку и изолируя навсегда от общества. Потому что страшно, потому что неправильно. Они чувствуют стыд, чувствуют неловкость, боязнь, смятение, ужас, может, боль. Но почему они не задумываются о чувствах "неправильных"?       А если "неправильные" есть те, кто достиг гармонии, кто познал себя еще в начале жизни?       Почему не попытаться понять их? Вдруг это то, что мы все ищем?       Что, если теми самыми неправильными является большинство из нас?       Тогда с наших корон слезет позолота, а дорогая одежда станет изношенной и грязной.       Оружие заржавеет, и мы останемся ни с чем, моля о пощаде и ползая на коленях. Или просто умрем. Но единственный исход — твой проигрыш.       — Нет, — проговорил в пустоту парень, — я не проиграл. Я только начинаю битву. Самую главную в своей жизни. Она будет долгой, страшной, наполненной страданиями и болью, но важной и единственной, в которой я могу выиграть не только для себя, но и для...       Монолог парня прервал топот неторопливых и рваных шагов по коридору, расположенному за металлической серой дверью, что неприятно выделялась темно-серым пятном на светлой стене, будто черная дыра, засасывающая в себя все в нашей вселенной.       Юноша уставился на дверь в немом ожидании того, как она откроется. Мелкие царапины на темном, холодном как лед металле, парень пересчитал каждую из них, невольно вспоминая те дни и тех людей, что оставили едва заметные, но такие памятные для мальчишки следы, появление которых он смел наблюдать довольно часто.        Шаги становились все ближе, а звук глухих стуков, видно, низкого каблука о бетонный пол в напряженной и томительной тишине звучал удивительно громко в холодном здании. Звуки стихли прямо за дверью, ведущую туда, где сидел молодой человек, все еще перелистывающий страницы книги с хитрой улыбкой на губах, отчего его глаза блестели в нетерпении, направленные на свисающие с кровати ноги и иногда на потрепанные листы пахнущей стариной книги.       Медленно открылась дверь, пропуская болезненно желтый свет от электрических ламп в давно укрытую темнотой сумерек комнату и освещая лицо обитателя её, отчего он зажмурил глаза, смешно поморщив нос и скривив пухлые губы, но, тут же улыбнувшись, парень прямым взглядом посмотрел на знакомого гостя, который все еще переминался с ноги на ногу, стоя на пороге. Мелко подрагивающие руки, с трепетным волнением поправляющие больничный халат, и бегающий взгляд больших блестящих темных глаз выдавали все нервозность молодого человека. Облизнув пересохшие губы и прочистив горло, парень заговорил дрожащим от волнения голосом:       — Пак Чимин, добрый вечер. Прошу пройти со мной, — пролепетал он, пристально и с опаской наблюдая, как Чимин, приветливо улыбнулся ему, отложив книгу.       — Привет, — ответил он, медленно приподнимаясь, чувствуя холод бетона под ногами.       Надев обувь, Чимин медленно приближался к парню, что, казалось, еще больше разнервничался и медленными шажками начал отходить назад. Тихо прохихикав в кулак, Чимин стал рядом с ним, подняв руки в знак примирения, доказывая, что он совершенно безобиден.       — Доктор, не бойтесь. Я не кусаюсь, — рассмеялся мальчик, опустив руки и уставился на врача в ожидании.       Молодой специалист, на вид еще интерн, попытался взять в себя в руки и, сказав пациенту следовать за ним, двинулся вдоль больничного коридора, постоянно оглядываясь назад, обеспокоенно смотря на приветливое лицо Чимина, чью голову никогда не посещали мысли навредить новому врачу.       Мальчик оглянулся, заметив, что позади них идут еще два человека. "Санитары", — промелькнула в каштановой голове догадка и, тяжко выдохнув, Чимин продолжил следовать за широкой спиной врача в халате, стараясь не потерять его в этом до ужаса грязно-белом с желтыми разводами коридоре, что размывал остальные краски, превращая картинку в ядовитое и неприятное месиво. Прикрыв уставшие от таких цветов глаза, Чимин, мыча себе под нос только ему известную мелодию, давно привязанную к его чистому сознанию, невольно попадая под ритм шагов врача. Тот же старался не обращать внимания на такие, как казалось для человека, обычные действия, но, когда работаешь в таком месте, то даже обычная дружелюбная улыбка может показаться враждебной.       — Доктор, а куда мы? — спросил Чимин, с любопытством глядя на врача, который от неожиданного звонкого голоса парня вздрогнул и, растерянно огляделся в поисках поддержки, а после мысленно отругав себя и задав вопрос, почему он боится обычного пациента.       — Процедурная.       — Вечером?       Доктор промолчал и продолжил идти по направлению к процедурной. Пак, пожав плечами и нисколько не обидевшись вновь последовал за ним, рассматривая врача и не решаясь задать еще один вопрос...       До кабинета оставалось пройти всего несколько шагов, отчего внезапное волнение начало появляться в душе Чимина, потому что странно пугливое поведение врача не осталось без внимания, а два огромных, как казалось парню, человека, идущих позади него, смогут раздавить его как маленькую букашку.       Поежившись от своих нерадостных мыслей, Чимин перевел вновь взгляд на молодого доктора, сосредоточившись на его обеспокоенном лице, его больших руках и длинных пальцах, перебирающих карту пациента. Вдохнув потяжелевший вмиг воздух, парень наткнулся на ужасно знакомую дверь процедурной, что болезненными воспоминаниями оставляла глубокие следы в его сердце, заставляла забыть то, кем он является, лишиться всех чувств и эмоций, которые он старался сохранить в каждом уголке своего сознания и, оставаясь один, перебирать эти воспоминания со счастливыми слезами на глазах и печальной улыбкой на дрожащих пухлых губах. Ведь каждое воспоминание, будь оно хорошим или плохим, создает нас самих: характер, привычки, достоинства и недостатки, жизненная цель — все это есть познание самих себя через эти воспоминания. Они дают понять, что ты все еще тот, кто ты есть.        Резко вцепившись в белый хлопковый халат врача, Чимин посмотрел отчаянно в большие, будто детские, глаза напротив, обнаружив в них что-то знакомое, печальное, старое и больное, что пытается вырваться, но обладатель темных глаз сам отталкивает это, закрывая множество дверей и ставя замки, отчего его душа плачет и кричит, прося и умоляя не терять самого себя, не стать монстром в своих глазах, не лишиться того, что делает тебя уникальным.       — Доктор, а вы пришли сюда, чтобы спасать людей? — задал, казалось бы, простой вопрос Чимин.       Врач, помедлив, коротко кивнул в ответ, пытаясь отцепить от себя парня, что повис на его руке, однако ему не хотелось, чтобы этого хрупкого юношу ранили два санитара, которые, с горящими в предвкушении глазами, разминали свои кулаки.       Тишина, которая, казалось, оглушала, была нарушена звоном ключей, один из которых отворил старую облезлую дверь, и скрежет волной разлился по длинному безлюдному коридору, навевавшему чувство одиночества, что разъедало изнутри и не оставляло ни одного живого места в и так израненной душе, отдаваясь приступами тупой боли по всему телу раз за разом.       Тусклый свет люминесцентной лампы озарил уже давно привычный кабинет, открывая вид на голые, местами покрывшиеся от сырости мхом и плесенью серо-зеленые стены, от которых исходит замогильный холод, насквозь пробирающий до дрожи и отдающийся лёгким ветерком в ушах, что злорадно насвистывает парню насмешки над сломанной судьбой, полной тоски, боли, жгучей горечи и отчаяния, которые все эти годы Чимин так усердно пытается скрывать за лучезарной улыбкой. Даже от самого себя.       Чимину не нужны были какого-либо рода наставления, поэтому он, не раздумывая, умеренным шагом направился к ржавой кушетке, что издала противный скрип, будто жалостливый и молящий о помощи крик, когда почувствовала на себе вес человеческого тела, которое плюхнулось на сидушку, слегка поскользнувшись на испачканной светлой плитке. Мальчишку, казалось, совсем не волновало то, что происходит с ним прямо сейчас. На его лице красовалась лёгкая ухмылка, а вместо глаз виднелись лишь узкие полоски, прикрытые пышными ресницами и прядями темных взъерошенных волос, беспорядочно свисавшими вниз.       В это время врач судорожно перебирал мензурки в поиске нужных препаратов, из-за чего разливался звук дрожащего стекла, отталкивался от всех четырех стен и проникал глубоко в сознание, навевая довольно пугающие мысли, но это все давно стало естественным процессом, который, в каком-то плане, даже успокаивал, а спустя короткий промежуток времени после принятых пилюль появлялось чувство умиротворения и покоя, что постепенно затягивало в бездонную пучину, из которой не было выхода, что, может, и к лучшему. В такие моменты пропадало ощущение безнадёжности и ненужности, и это позволяло отвлечься от посторонних мыслей, абстрагироваться от этого несправедливого мира и побыть наедине с самим собой, пусть и не с настоящим, спросить у себя, почему все сложилось именно таким образом, почему в глазах людей ты кажешься не таким, как все, почему опасен ты, а не они, ведь это "правильные" делают все возможное для того, чтобы человек заблудился в лабиринте собственного подсознания и остался там надолго, а, если быть точнее, до конца своих дней.        Чимин растянул губы в удовлетворенной улыбке и устремил взгляд куда-то в потрескавшийся потолок, по-детски прищурившись. Слова, сорвавшиеся с его уст и произнесенные веселым тоном, заставили молодого парня, стоящего напротив, задрожать всем телом от пронизывающего голоса Чимина:       — Но кто спасет вас?       Ответом послужил звук бьющегося стекла о холодный пол, что разлетелось на несколько сотен мелких осколков вместе с ненавистными таблетками. Интерн медленно, на дрожащих ногах, повернулся к сидящему позади него пациенту, с широко раскрытыми глазами, полными немого осознания, вглядываясь в невинное лицо мальчишки, который оказался неожиданно близко настолько, что он чувствовал его горячее дыхание...